Октавиан с сожалением узнал о приезде Цезариона. Властелин мира не желал юноше смерти, но хотел, чтобы тот жил вдалеке и в безвестности. Он размышлял о том, как ему следует с ним поступить, как вдруг Арий прочел ему стих Гомера:
Однако он переиначил его следующим образом:
Октавиан прислушался к совету и приказал умертвить Цезариона.
Антилл, старший сын Антония и Фульвии, был выдан своим наставником Феодором и предан смерти, как и Цезарион.
Что касается других детей Антония от трех его жен (всего у Антония было семеро детей, включая Антилла), то их взяла под свою охрану Октавия, которая не только не позволила причинять им какое бы то ни было зло, но и позаботилась об их судьбе. Она выдала юную Клеопатру замуж за сына Юбы, покончившего с собой после сражения при Тапсе. Сын этот был воспитан Октавианом и пользовался его благорасположением. Он носил царский титул Юба II, хотя скорее был писателем, нежели царем. Антония, второго сына Фульвии, Октавия возвысила настолько, что среди приближенных Августа он стоял в первом ряду сразу после Агриппы и сыновей Ливии. Правда, позднее он был предан смерти из-за своей прелюбодейной связи с Юлией. Живя в такой близости к семье императора, он мог бы и знать об опасности, сопряженной с любовными отношениями с его дочерью.
Оставались еще две дочери Антония и Октавии: одна вышла замуж за Домиция Агенобарба, другая — за Друза, сына Ливии и пасынка Октавиана.
У Октавии было, кроме того, трое детей от Марцелла, ее первого мужа: две дочери и сын — тот самый Марцелл из «Энеиды», которого Октавиан усыновил и выбрал в качестве своего зятя; но, поскольку этот юный Марцелл умер вскоре после своей женитьбы и Октавиан тщетно искал нового супруга для своей дочери Юлии, Октавия предложила брату выдать его дочь за Агриппу, которому следовало дать развод своей жене, дочери Октавии, чтобы жениться на вдове Марцелла.
В итоге Октавия забрала обратно свою дочь и выдала ее замуж за молодого Антония, а Агриппа женился на Юлии.
Вот так все и было улажено. Правда, как можно судить по итогам, улажено все было плохо.
Я позволил себе столь долго распространяться о трагической истории Антония и Клеопатры по двум причинам: во-первых, потому что имел возможность быть хорошо осведомленным о ее подробностях, а во-вторых, поскольку считаю, что никакая трагедия ни в прошлом, ни в будущем не способна достичь величия событий, о которых только что было рассказано.
XXXIX
Впечатление, которое производит в Риме новость о смерти Антония и Клеопатры. — Меценат приезжает ко мне с визитом в Тибур. — Сын Фортуны. — Гостеприимство поэта. — Ферма Устика. — Вина итальянские и вина греческие. — Подарок, приготовленный мне Меценатом. — «НОС ERAT IN VOTIS».[117]
Поскольку в Риме не была известна ни одна из горестных подробностей, только что изложенных нами, и там знали лишь о смерти Антония и Клеопатры и то, что эта смерть внезапно положила конец всем гражданским войнам, которые начиная с Гракхов сотрясали Рим, первым душевным движением населения стало чувство радости и признательности богам и Октавиану.
Что же касается меня, то я испытал потребность отпраздновать с кружкой в руке это великое событие, и из-под моего пера почти непроизвольно вышла следующая ода:
Спустя короткое время после появления этой оды, когда по приглашению Мецената я пришел отобедать у него, он за десертом предупредил меня, что на другой день приедет ко мне в Тибур, чтобы в свой черед отобедать у меня и переночевать, ибо у него есть желание показать мне только что купленное им поместье в Сабине, носящее название Устика. Я поблагодарил Мецената за честь, какую он намеревался мне оказать, и поинтересовался у него, соблаговолит ли он назвать мне сотрапезников, которых ему будет приятно встретить за моим столом; однако он ответил мне, что, устав от шума, людей и пиров, хочет, напротив, побыть наедине со мной.
117
Вот в чем желания были мои