Утром следующего дня я отправился в путь, чтобы к приезду Мецената привести свой дом в порядок, приготовить для нас цветочные венки и поднять из подвалов мое лучшее вино.
Он прибыл ко мне в назначенный час; два моих молодых раба, облаченные в свои лучшие одежды и украшенные цветами, ожидали его, стоя у ворот; едва завидев гостя, они позвали меня, и я пришел встретить его у порога дома.
Меценат приехал лишь с одним слугой, своим кучером, в двухместной повозке, которую я велел поставить у себя во дворе, поскольку у меня не было ни сарая, ни конюшни; однако я извинился, пояснив гостю, что, не имея собственного выезда и не надеясь стать когда-нибудь достаточно богатым для того, чтобы завести его, не позаботился о подобной роскоши, когда покупал дом в Тибуре.
— К счастью, — произнес он, — небо сегодня достаточно ясное для того, чтобы моя повозка могла без страха провести ночь на открытом воздухе; так что она побудет у тебя во дворе. Что же касается меня, то проводи меня поскорее в тень своих сосен: ты ведь знаешь, что вид, открывающийся оттуда, это мое любимое зрелище.
— Так идем же, — ответил я.
— Не прикажешь ли ты одному из своих рабов принести нам туда скамьи?
— Я знал, что первое, о чем ты попросишь меня, это пойти отдохнуть в моей смотровой беседке, и потому скамьи ждут там тебя уже более часа.
— Да, кстати, — со смехом промолвил Меценат, кивнув в сторону моих рабов, — кому из двух этих мошенников ты оказал честь, адресовав ему свою оду «Persicos odi, puer, adparatus»?[119]
— Ни тому ни другому, а третьему, которого похитил у меня Бирр; вот почему я так бичевал его в своей последней сатире.
— Ты неисправимый человек! — заметил Меценат.
— Да нет, исправленный, — ответил я.
— По дороге расскажешь мне, чем ты стал лучше; позволь, я обопрусь на твою руку.
— Я не сказал, что стал лучше; я сказал, что исправился, дорогой Меценат; исправление не всегда означает улучшение; и в самом деле, я избавился от всех опасных добродетелей: я был другом Брута и Кассия, а стал приверженцем Октавиана, твоим другом и другом Агриппы. В итоге меня больше не называют сыном вольноотпущенника, а зовут сыном Фортуны; так вот, все ошибаются: я не сын Фортуны, а ее раб и ее жертва; я приземлил все свои чувства, угрожавшие сделать мою жизнь беспокойной, и стал, как сам выразился в четвертом послании из моей первой книги посланий, истинным поросенком Эпикура, «Epicuri de grege porcum».[120] Восторженное отношение к добродетели и негодование против порока нарушают, мой дорогой Меценат, спокойствие души. «Nil admirari»[121] — это мой девиз, и, как я написал в своем шестом послании, адресованном Нумицию:
Вот почему у меня нет больше врагов и я друг всех на свете: Секстия, бывшего квестора Брута, хвалу которому я никогда не упущу случая воздать, и Планка, который льстил последовательно Цезарю, Цицерону, Антонию и Октавиану и которому я только что адресовал оду.
— А с чего ты вдруг адресовал ему оду? — прервал меня Меценат. — Ты же прекрасно знаешь, что он не пользуется никаким влиянием.
— Да, но он мой здешний сосед; вон, гляди, его вилла находится ниже моей; это благодаря ему там есть открытое предгорье, позволяющее Меценату следить за течением реки Анион. Так вот, допустим, в одно прекрасное утро ему взбредет в голову засадить это предгорье деревьями, но ведь тогда у меня будет испорчен весь вид; однако он этого не сделает, будучи признательным мне за то, что я, в отличие от других, не презираю его; если же он все-таки сделает это, я с моей одой в руках пойду умолять его срубить их, и ему придется исполнить мою просьбу. В этом отношении я похож на Цицерона: вначале с души воротит, а к концу черствеешь.
— Ну-ну, — промолвил Меценат, — ты выставляешь себя хуже, чем есть на самом деле; это одна из уловок твоих сатир; почти всегда ты начинаешь с того, что нападаешь на самого себя, дабы иметь право нападать на других; ладно, сменим тему разговора. Что ты подашь мне на ужин?
— Ах, дорогой Меценат, если бы при моей бедности я угостил тебя ужином, которым, к примеру, тебя может угостить Поллион, мне пришлось бы голодать целую неделю, чтобы восполнить расходы; ты же знаешь, что я не из тех, кто устраивает прилюдное чтение своих сочинений, а затем с протянутой рукой ходит по кругу; ты же знаешь, что род поэзии, которым я занимаюсь, почти не продается, и если я вытягиваю из своих книгоиздателей пять или шесть тысяч сестерциев в год, то это предел мечтаний; что же касается моей должности писца казначейства, то мы живем, хвала богам, в такие честные времена, а твои уполномоченные осуществляют за нами такой надзор, что на этой должности приходится пить одну лишь воду. Так что за плохой прием вини лишь самого себя. Ты напросился в дом бедняка и есть будешь убогую стряпню; на первое у тебя будет вареное сало с овощами, печеные лепешки в перечном соусе и речная форель из Аниона; на второе — кусок жареной телятины, и я заранее предупреждаю, что это основная часть твоей трапезы. Так что, дорогой Меценат, налегай на телятину. Ну а на третье тебе подадут жареные семена белого мака, приправленные медом, несколько плодов из моего сада и благовония, которые прислал мне Вергилий. Суди сам, устроит ли это тебя.