— Дорогой мой поэт, да это же роскошь по сравнению с ужинами Октавиана! Ну а ванна для меня найдется?
— У тебя будет ванна и белая туника свободного кроя.
— Да ты расточительный хозяин, дорогой Гораций, и мне понятно, что если я не добавлю кой-чего к твоим доходам от сочинительства и к твоему жалованью писца, то тебя можно считать разоренным человеком.
С этими словами Меценат опустился на скамью, и, поскольку уже через мгновение он на глазах у меня погрузился в созерцание окружающего пейзажа, я вернулся в дом наблюдать за тем, чтобы все было подано на ужин, меню которого я огласил Меценату и который был более чем скудным для такого эпикурейца, как он.
Когда настал час принять ванну, я послал к Меценату одного из моих рабов, велев ему взять с собой флейту; лучшего я не сделал бы даже для невесты.
Меценату достало доброты все найти отменным — и купание, и ужин, и музыку; он похвалил даже постель, хотя в ней был лишь один тюфяк, и наутро утверждал, что не помнит, когда в последний раз так хорошо выспался.
После завтрака ему доложили, что повозка запряжена. Мы сели в нее и углубились в горы Сабины. Оставив по левую руку от себя величественную вершину горы Лукретил, мы спустились в глубокую долину, орошаемую рекой Дигенция, и, в конце концов, подъехали к небольшой ферме, носившей название Устика. Ферма эта получила имя от хутора, частью которого она являлась и который был построен на скалистом склоне горы.
Всходившее солнце озаряло расположенную справа гору. Чувствовалось, что воздух, которым здесь дышат, здоровый и живительный. Соседние холмы были увенчаны тенистыми и прохладными лесами, а все еще зеленый кустарник, который щипали козы, большие любительницы горького ракитника, как говорит мой друг Вергилий, придавали всему пейзажу красочный вид, не только радовавший взор художника, но и доставлявший удовольствие поэту. Напротив ворот фермы находились развалины святилища Вакуны.
Ведением хозяйства в этом небольшом поместье занимались восемь рабов.
Мы въехали во двор, обнаружив там сарай, где можно было укрыть нашу повозку, и конюшню, куда можно было поставить лошадь Мецената, а затем вошли в дом.
Вне всякого сомнения, нас ждали, ибо мы увидели там приготовленное угощение из каштанов, молока и квашеного молока, лепешки по одну сторону и нарезанный ломтями хлеб — по другую.
Была там и бутылка альбанского вина, предназначенная для того, чтобы оросить эту легкую закуску.
Мне так часто доводилось говорить в своих стихах о винах, которые я пил сам и которыми потчевал своих друзей, что да будет мне позволено сказать о них несколько слов в прозе.
Начну с вин Италии: во-первых, потому что обязан оказать им эту честь как моим землякам, а во-вторых, потому что почти только их я и воспевал, всегда отдавая им предпочтение, даже перед греческими винами.
В одиннадцати областях, составляющих Италию, у нас имеется более тридцати различных винодельческих районов. Лучшие из них находятся в Лации и Кампании, на косогорах, которые тянутся от Помптинских болот до Суррента.
Прежде всего, между Таррациной и Кайетой находятся виноградники, производящие сетин и цекуб. Я уже упоминал сетин, рассказывая о своей поездке в Брундизий; это любимое вино Октавиана. Затем, по мере углубления в Кампанию, фалерн, которого имеется несколько сортов; далее, в восточном направлении, кален; чуть ниже массик, производимый из винограда, который выращивают к северу от Путеол, на склонах горы Гавр, и, наконец, суррент, которому римляне отдавали предпочтение в стародавние времена.[123]
Позднее взамен него они пристрастились к альбанскому вину и фалерну. Фалерн достигает вершины своего качества после десяти — пятнадцати лет хранения в амфоре; в этом возрасте он превосходен для здоровья. Если ему более двадцати лет, он вызывает головную боль и раздражение нервов. Имеются два сорта фалерна: один — темный и сладковатый, другой — светлый, соломенного цвета, немного резкий на вкус. Фалерн загорается, когда его нагревают или подносят к нему пламя лучины или свечи. Это единственное вино, обладающее таким удивительным свойством.
123
Если кто-либо надумал осуждать Горация за пристрастие к тому или иному вину, ему следовало бы обратиться за справкой к превосходному и добросовестному сочинению г-на Дезобри, носящему заглавие «Рим в век Августа», сочинению, четыре тома которого содержат познания, собранные несколькими поколениями бенедиктинцев.