Для Энния ни Ливий, ни Невий не существуют, и он говорит о себе:
Цицерон говорит о нем:
«В конце жизни, в возрасте семидесяти лет, Энний нес на себе два бремени, которые люди считают тяжелейшими, — старость и бедность; и казалось даже, что он был счастлив».[47]
Несомненно, он был счастлив. Как не быть счастливым, если веришь, что поднялся так высоко, что превзошел всех умерших поэтов и тебя не превзойдет ни один из будущих поэтов.
Даже старый и бедный, счастлив тот, кто воспел подвиги своих предков. И пусть никто не оплакивает меня и не причитает на моих похоронах. Почему? Да потому, что я жив, коль скоро имя мое перелетает из уст в уста.
Кстати говоря, Цицерон был большим почитателем Энния; все его проза испещрена — я не могу подобрать более точного слова, чтобы передать свою мысль, — стихами старого поэта; но поспешим сказать, что он не знал ни одного из наших нынешних поэтов, за исключением Катулла и Лукреция; он не знал ни Вергилия, ни Вария, да и меня.
Лукреций говорит об авторе, а точнее, переводчике «Андромахи», «Медеи» и «Гекубы»:
Однако и он, умерший через два года после того, как Вергилий впервые надел мужскую тогу, не знал поэтов эпохи Августа.
Что же касается Вергилия, которого упрекали в том, что он подражает подопечному Катона, то все знают его ответ: «Я подбираю золото, которое нахожу в навозе Энния».
Что бы там ни говорили, Энний, в противоположность Невию, не латинский поэт, а подражатель греческих поэтов; все его трагедии, а нам их известно более двадцати, заимствованы у греческих классиков, и прежде всего у Еврипида. И заимствование это даже не подражание, а просто перевод. Но, скажем прямо, Энний отличается в лучшую сторону от рядового переводчика. Его ямбический стих, триметр, ясен и четок. Еврипид и Эсхил, перенесенные на нашу сцену, говорят на ней языком, от которого они и сами не отреклись бы. Вот почему наибольшее удовлетворение в трагедиях Энния вызывают форма, стихотворный размер, стихи — короче, все то, что исходит от самого Энния.
Почему нам так расхваливают его? Впрочем, мы и сами готовы похвалить его, и хуже от этого никому не будет.
Что же касается сатиры, то ее изобретателем Энния называют напрасно.
Ведь что такое ателланы, как не сатира? Однако Энний придал ей особые признаки и затейливую и более определенную форму. Впрочем, в отношении сатиры он имел о себе мнение нисколько не менее высокое, чем в отношении трагедии и комедии, ибо говорил:
После этих поэтов, не только драматических, но и лирических и сатирических, идут поэты исключительно комические — Плавт, Цецилий, Теренций, с которыми мы, Вергилий и я, не имеем ничего общего и бороться с которыми мы предоставляем Луцию Варию, вполне способному успешно противостоять им.
Я скажу лишь пару слов об Атте. Мне не следовало бы говорить о нем вообще. В свое время я высказался о нем и был за это наказан. Вот что я тогда сказал:
Не будем придавать этим стихам большего значения, чем они заслуживают. Прозвище Атта на старом латинском языке означает «Хромой»; Атта и в самом деле хромал, и я уступил желанию скаламбурить, как это делал в отношении самого себя по поводу прозвища Флакк.
Да простят меня за эту дурную шутку! Вздохнув, скажу, как мне доводилось говорить магистру Орбилию, когда я совершал какую-нибудь провинность и он угрожал мне своей плеткой или ферулой:
— Со мной такого больше не случится!
Что же касается Луцилия, то в своих «Сатирах» я сказал о нем все, что мне следовало о нем сказать, и не стоит теперь возвращаться к моему суждению.