Затем он вернулся к себе домой, сопровождаемый таким же ликованием, с каким его встречали на выходе оттуда.
Но, как уже было сказано, Цезарь вернулся в Рим вовсе не для того, чтобы остаться там: Цезарь намеревался напасть на Помпея в Испании.
Испания, напомним, была отдана в управление Помпею при учреждении триумвирата, в то самое время, когда Цезарь получил Галлию, а Красс — Сирию.
Испания была любимой провинцией Помпея; именно там находились его лучшие легаты: Афраний, Петрей и Теренций Варрон.
Цезарь нуждался в деньгах; и тут ему пришла в голову та же мысль, что и консулу Лентулу: взять их из государственной сокровищницы, то есть из храма Сатурна.
Однако его непостижимое мягкосердечие принесло свои плоды: многие убедили себя, что причиной его милосердия является страх, и эта убежденность придала им смелости оказывать ему противодействие.
В итоге у дверей храма Сатурна он обнаружил трибуна Метелла, который заявил ему, что к находившемуся там золоту прикасаться нельзя.
— И почему же? — спросил Цезарь.
— Это запрещают законы, — ответил Метелл.
— Трибун, — произнес Цезарь, пожимая плечами, — тебе следовало бы знать, что время, когда действует оружие, отлично от времени, когда действуют законы.
Затем, поскольку Метелл не сдавался, он добавил:
— Берегись, ибо мне проще убить тебя, чем сказать тебе, что я это сделаю.
Метелл пропустил его. Цезарь вошел в храм Сатурна и обнаружил сокровищницу открытой, но не тронутой.
Он взял оттуда три тысячи фунтов золота.
И потому, когда позднее Цезаря упрекнули во взломе дверей сокровищницы, он ответил:
— Клянусь Юпитером, мне не было нужды их взламывать: консул Лентул так боялся меня, что оставил их открытыми!
Между тем Цезарь сожалел, что рядом с ним нет Цицерона.
Как видим, все хотели иметь подле себя Цицерона; Помпей тянул его в свою сторону, а Цезарь — в свою.
И поскольку, по мнению Евклида, две равные силы уравновешивают друг друга, Цицерон не присоединился ни к Цезарю, ни к Помпею.
Он остался в Кумах.
Цезарь счел, что обстоятельством, мешающим Цицерону принять решение в его пользу, служит присутствие Марка Антония в его окружении. Марк Антоний, напомним, был пасынком Лентула, по приказу Цицерона удавленного во время заговора Катилины, и мужем Фульвии, вдовы Клодия, убитого Аннием Милоном.
Антоний, чье сердце было незлопамятным, взял перо и написал Цицерону:
«Народный трибун пропретор Марк Антоний шлет привет императору Цицерону!
Если бы я не любил тебя сильно и гораздо больше, нежели ты полагаешь, я бы не побоялся слуха, который о тебе распространился, особенно раз я считаю его ложным. Но так как я чту тебя сверх меры, не могу скрыть, что для меня важна и молва, хотя она и ложная. Не могу поверить, что ты собираешься за море, когда ты столь высоко ценишь Долабеллу и свою Туллию, самую выдающуюся женщину, и столь высоко ценим всеми нами, которым твое достоинство и значение, клянусь, едва ли не дороже, чем тебе самому. Тем не менее я полагал, что другу не подобает не быть взволнованным даже толками бесчестных, и испытал это тем глубже, что на меня возложена, по моему суждению, более трудная задача в связи с нашей обидой, которая возникла более от моей ревности, нежели от твоей несправедливости.
Ведь я хочу, чтобы ты был уверен в том, что для меня нет никого дороже тебя, за исключением моего Цезаря, и что я вместе с тем нахожу, что Цезарь относит Марка Цицерона всецело к числу своих.
Поэтому прошу тебя, мой Цицерон, сохранить для себя полную свободу действий, отказаться от верности тому, кто, чтобы оказать тебе услугу, сначала совершил несправедливость, с другой стороны, — не бежать от того, кто, если и не будет тебя любить, чего не может случиться, тем не менее будет желать, чтобы ты был невредим и в величайшем почете.
Приложив старания, посылаю к тебе своего близкого друга Кальпурния, чтобы ты знал, что твоя жизнь и достоинство — предмет моей большой заботы».[61]
Все эти настояния не имели успеха; участь Цицерона была заранее написана в книге судеб. В начале июня он покинул Кумы и 7-го числа того же месяца писал из гавани Кайеты своей жене Теренции, что сильнейшая рвота желчью положила конец недомоганию, удерживавшему его в Италии, и что он просит ее совершить благоговейно и в чистоте, как ей это присуще, жертвоприношение Аполлону и Эскулапу.