Цезарь настолько ощущал нужду в них, что незадолго перед тем, видя, что они так и не появляются, решил отправиться за ними лично. Переодевшись в раба, он поднялся на борт судна, перевозившего пять или шесть пассажиров в Брундизий.
Но, чтобы достичь моря, это судно должно было спуститься на пару лиг вниз по течению реки Аой, на берегах которой стоит Аполлония.
Между тем ветер дул с моря и гнал волны Адриатики в реку, так что настал момент, когда кормчий, не в силах преодолеть это препятствие, приказал поворачивать назад, к Аполлонии.
И тогда Цезарь встал во весь рост и, хотя на нем было рабское платье, командным тоном дал приказ продолжить путь.
Голос его был настолько властным, что кормчий даже не подумал спрашивать у Цезаря, кто он такой, чтобы говорить командным тоном, и ограничился тем, что сказал ему:
— Ты прекрасно видишь, что при подобном ветре упорствовать в стремлении выйти из реки в море означает рисковать жизнью.
И вот тогда, открыв свое лицо, прежде наполовину заслоненное плащом, Цезарь произнес слова, ставшие впоследствии столь знаменитыми:
— Ничего не бойся, кормчий, ты везешь Цезаря и его удачу!
И действительно, судно вышло из устья реки в море; но море, менее послушное фортуне диктатора, чем река, выбросило его вместе с судном на песчаный берег.
Тем не менее фортуна не покинула его, ибо он возвратился в свой лагерь, избежав опасности быть схваченным врагом; ибо неделю спустя Помпей отступил, столкнувшись с роковыми предзнаменованиями; ибо через несколько дней после отступления Помпея прибыл Антоний, приведя с собой тридцать тысяч солдат.
И вот тогда, располагая пятидесятитысячным войском, Цезарь решил перейти в наступление.
Вскоре до Рима дошла неслыханная весть: с пятьюдесятью тысячами солдат Цезарь взял в осаду Помпея, имеющего под своим командованием сто тысяч солдат.
И в самом деле, Цезарь осадил Помпея.
Он прошел между лагерем Помпея и Диррахием и отрезал противника от города.
Он создал линию обложения длиной в шесть лиг и построил тридцать шесть редутов на склонах горы, вершину которой занимал Помпей.
Однако это осаждающие испытывали недостаток во всем, тогда как осажденные пребывали в полном довольстве.
Осажденные, прижатые к морю, имели флот, беспрерывно снабжавший их продовольствием.
А в это время солдаты Цезаря, находясь во вражеской стране, ели ячмень, овощи и нечто вроде лепешек, испеченных из неких кореньев, которые они прежде ели на Сардинии и теперь отыскали здесь.
И хотя подобных лепешек было не слишком много, эти воины с севера и запада — гельветы, галлы, аллоброги, чьи желудки нуждались в более основательной пище, нежели та, к которой привыкли мы, южане, — перебрасывали их через укрепления солдат Помпея, чтобы эти красавцы-всадники, эта утонченная молодежь, эти троссулы, как их называли, могли видеть, на какой пище способны жить их враги.
Лепешки, которые швыряли солдаты Цезаря, Помпей велел прятать, чтобы все эти элегантные троссулы, вся эта красивая молодежь, все эти утонченные всадники не видели, с какими варварами ей приходится иметь дело, с какими свирепыми дикарями ей придется однажды сражаться.
Тем временем в Риме началась череда бунтов.
У истоков всех этих смут, происходивших в отсутствие Цезаря, стоял претор Целий.
Какова же была причина его недовольства?
Много лет спустя я отыскал ее в одном из писем, которые историк Саллюстий, владелец великолепных садов, написал Цезарю.
Вот это письмо:
«В это же время запятнавшие себя подлостью и развратом люди, которым злоречье твоих недругов внушило надежду на захват власти в государстве, устремлялись в твой лагерь и открыто угрожали мирным гражданам смертью, грабежами — словом, всем тем, на что их толкала испорченность. Большинство из них, увидев, что ты не отменяешь долгов и не обращаешься с гражданами, как с врагами, покинули тебя; оставались немногие, которые в твоем лагере чувствовали бы себя гораздо спокойней, чем в Риме, где со всех сторон им угрожали заимодавцы. Но страшно сказать, как много и какие видные люди по тем же причинам впоследствии примкнули к Помпею и в течение всей войны, как должники, видели в нем священное и неприкосновенное прибежище».[64]
Одним из этих людей, перешедших из лагеря Цезаря в лагерь Помпея, был Целий.
Впрочем, Целий был человеком остроумным. Это он как-то вечером сказал одному из своих прихлебателей, который, ужиная с ним, считал своим долгом все время соглашаться с его мнением: