Правда, уже через три месяца я заметил, что у меня есть соперник.
Это ей я посвятил стихи:
Как и те первые стихи, они были написаны вначале на греческом языке, но, перечитав замечательных эллинских поэтов и увидев, сколь малый вклад в поэзию внес Рим по сравнению с Грецией, я понял, что с одной стороны все еще только предстоит сделать, тогда как с другой уже ничего делать не надо.
И тогда я вернулся к сочинению стихов на латыни, но, подражая Сафо, Алкею и Анакреонту, решил ввести в поэзию новые размеры и устроил из этих изменений в искусстве стихосложения отдельное занятие.
На этот возврат к латинскому языку я и намекнул в своей десятой сатире, сказав:
В Афинах я провел три года, которые вправе считать самой счастливой порой моей жизни. В течение трех лет в мире, по крайней мере в Греции, царило полное спокойствие.
В течение этих трех лет Цезарь завершил свой грандиозный труд по восстановлению порядка. После того как Цезарь то ли убил, то ли утопил юного царя Птолемея; передал Египет в руки Клеопатры; одним ударом меча уничтожил Фарнака и одержал победу над Галлией, Понтом, Египтом и Африкой — после всего этого он был назначен диктатором на десятилетний срок. После того как Цезарь создал новый календарь; сокрушил Сципиона, Афрания, Петрея и Юбу в битве при Тапсе; разгромил Гнея Помпея и Секста Помпея в битве при Мунде и узнал, что Катон вспорол себе живот, — после всего этого он был назначен диктатором пожизненно и держал теперь в своих руках весь мир.
Естественно, бывшие приверженцы Помпея проклинали Цезаря. Вместо того чтобы сплотиться вокруг благих дел, которые совершал Цезарь, они ненавидели его за то, что он не заслужил той хулы, какая поочередно обрушивалась на Мария за его убийства, на Суллу за его проскрипции и на Помпея за его малодушие.
В то же время бывшие города-республики Греции, которым римское правительство оставило их городские законы, воспринимало крах римской свободы как крах своей собственной свободы. Особенно ненавидели Цезаря афиняне, хотя сенат по-прежнему обращался с Афинами благосклоннее, чем с другими городами.
Между тем распространился слух, что Цезарь начал сталкиваться со скрытым, но все возрастающим противодействием.
Всеобщее недовольство проявлялось в самых разных обстоятельствах.
Мало того, что Цезарь принимал сверх всякой меры неслыханные почести, так он еще и позволил установить свою статую среди царских статуй и восседал в золотом кресле в сенате и суде; его изваяние носили в цирковых процессиях с той же помпой, что и изваяния богов; он имел храмы, жертвенники и жрецов; он дал свое имя одному из месяцев года и по собственному произволу и с равным презрением получал и раздавал высокие звания.
Несчастный великий триумфатор! Достигнув апогея своей фортуны, он ощутил полное отсутствие в ней смысла.
Предвестия зарождающейся оппозиции обступали его со всех сторон.
Как-то раз один из трибунов отказался встать, когда он проезжал мимо.
— Трибун, — воскликнул он, — не вернуть ли тебе и республику?!
В другой раз, когда сенат назначил ему какие-то чрезвычайные почести, сенаторы явились на Форум, где он восседал, с намерением уведомить его о своем решении.
Однако, обращаясь к ним, словно к частным лицам, он ответил им, не вставая, что следовало бы скорее сократить оказываемые ему почести, чем множить их.
Рассерженные сенаторы удалились.
И напрасно сенату говорили, что Цезарь хотел встать, но его удержал от этого Бальб, сказав ему: «Разве ты не помнишь, что ты Цезарь?»
Напрасно сенату говорили, что Цезарь опасался эпилептического припадка, и он сам оправдывался этой боязнью.
Сенат так и остался рассерженным.
Наконец, в другой день — то был день праздника Луперкалий, когда молодые люди из знатных римских семей и бо́льшая часть магистратов бегали нагими по городу, держа в руках кожаные ремни, и без разбору стегали этими ремнями всех, кто попадался им на пути, — Цезарь, восседая на своем золотом кресле, председательствовал на празднике, как вдруг Антоний, в качестве консула участвовавший в священном беге, поднялся над толпой, подхваченный руками своих друзей, и протянул ему царский венец, обвитый лаврами.
73
Ночью то было — луна на небе ясная сияла