Я была поистине дьяволенком, обожавшим отцовских лошадей и изводившим мальчика, водившего их на водопой, чтобы он посадил меня у себя за спиной. Я умела кричать «Но!» и «Пру!», умела свистеть, умела швыряться камнями. Один военный, драгун, который часто заходил к моему отцу, подружился со мной и стал называть меня своей женушкой. А я называла его своим мужем и обожала надевать его каску себе на голову. Однажды, когда он поссорился с другим военным и они вышли, угрожая друг другу, я побежала за ними, заявилась на место предполагаемого боя, на поле спаржи; схватила руками их вынутые сабли; короче, я сделала так, что два противника обнялись, а мой «муж» взял меня, совершенно счастливую, на руки. Это было первым проявлением моего драгунского призвания. Небрежное отношение к деньгам имело к этому неменьшее отношение. За некоторое время до смерти мой отец дал мне небольшую свинцовую копилку, которую я приняла с благоговением. Позже из любопытства я проверила ее содержимое. Там находилось несколько больших белых монет, которые я переложила в свой фартук. Мне показалось, что они отлично подходят, чтобы быть битками для игры в классики на площади перед церковью. Первая белая монета, которую я достала взамен обычного камня, восхитила моих товарищей, а вскоре и алчность некоторых из их матерей. Тут же нашлись милостивые души, предложившие мне поменять каждую из моих шестиливровых экю на великолепное новенькое су.[6] Я, добрый ребенок, маленькая девочка, имевшая свои представления о жизни, не замедлила принять такое «заманчивое» предложение.
Это все, что мне досталось в наследство от родителей. Я полагаю, что мое состояние, если бы оно у меня осталось, преобразовалось бы в ассигнаты[7] из большой национальной копилки или во что-то другое примерно так же, как и мои белые битки преобразовались в красивые медные кругляши на мостовой.
Однако мой дядя, брат моей матери, которого звали Жозеф Виар, служивший су-лейтенантом в Дьеннском пехотном полку, забрал меня и отвез в дом месье Мюидебле, владельца прачечной в Рюэйе.
Даже сейчас, когда мне шестьдесят девять лет, когда мне случается вспоминать о тех счастливых годах, что я провела в этом доме в Рюэйе у добряка Мюидебле, глаза мои наполняются слезами. Там я познакомилась с Клеманом Сюттером, человеком, которого я любила больше всех на свете, человеком, чью фамилию я имею честь сейчас носить. Мой дорогой Клеман! Твой портрет, медаль и почетный крест — вот все, что у меня осталось от тебя.
Мне шел десятый год, Клеману было больше одиннадцати; он и его сестра-двойняшка Виктуар стали моими лучшими товарищами, моими настоящими сердечными друзьями. Представьте себе великолепного блондина, вполне напоминавшего уже мужчину в пять футов одиннадцать дюймов ростом,[8] которым он вскоре станет, кровь с молоком, со светло-голубыми глазами, смотрящими на вас удивительно нежно, во всем облике искренность, смесь спокойной отваги и доброты, которые я встречала лишь иногда у швейцарцев и немцев. Собственно, этот рюэйский блондин и родился от отца-швейцарца, служившего в швейцарском полку, стоявшем в этой деревне. Маленький Клеман стал барабанщиком. Его особым образом причесали, выдали униформу и почти плоскую треуголку, украшенную серебряным галуном, которую он стал носить, сдвинув на правое ухо; его припудренные и заплетенные в косу волосы были взбиты на голове при помощи расчески. Для того чтобы прически были единообразными, унтер-офицеры, солдаты и барабанщики носили с обеих сторон головы трубочки из белого металла, которые подходили к цвету напудренных волос. В его красивой ярко-красной униформе, стянутой на груди и с широкими фалдами, в его белом жилете с пуговицами из желтого металла, в его штанах и огромных белых гетрах с подвязками он сверкал, как солнце.
Служба одиннадцатилетнего барабанщика не была слишком суровой; Клеман также успевал работать помощником у кондитера, и его чаще можно было видеть в куртке и хлопчатобумажном колпаке. А кроме того, он ходил в школу.
Учителем в школе был сын владельца прачечной, который, помимо этого, еще помогал своим родителям оплетать соломой стулья. Я слышала разговоры о совместительстве при нынешнем правительстве; как видите, в те времена в Рюэйе это уже вовсю практиковалось. Наш замечательный учитель! Похоже, все остальные ученики не доставляли ему столько забот, сколько Клеман, Виктуар и я. Он зарабатывал с каждого ученика по десять-двенадцать солей[9] в месяц. Наша троица регулярно прогуливала уроки, это было составной частью наших принципов. Мы предпочитали чистое небо, свежий воздух, тропинки, обрамленные боярышником, дикую природу, а не темные противные стены и скучные страницы букваря. Когда звенел школьный звонок, мы хватались за руки и бежали в лес под Мальмезоном или, забирая чуть-чуть левее, к прудам Бержери, лесам Сен-Клу или Сен-Кукуфа. Виктуар собирала землянику и цветы, я же вооружалась палкой и рубила кусты, стараясь спугнуть зайца. Клеман бегал искать гнезда птиц и приносил их нам. Почти всегда Виктуар и я, пересчитав яйца, требовали, чтобы он снова лез на дерево и возвращал гнездо на место. Великолепный маленький швейцарец всегда соглашался и не заставлял себя долго упрашивать.
6
1 экю равнялся 6 ливрам, а в 1 ливре было 20 су. Таким образом, девочку обманули в 120 раз.
7
8
1 фут был равен 0,3248 м, а один дюйм — 0,0270 м. Таким образом, рост Клемана Сюттера составит примерно 1,92 м.