В годовщину гибели Гумилева в 28 году Мандельштам написал из Крыма Ахматовой письмо, которое она привела в своих «Листках из дневника» (оно сохранилось в копии, сделанной Лукницким). Он пишет: «Беседа с Колей не прервалась и никогда не прервется». Я могу подтвердить, что Мандельштам постоянно вспоминал высказывания Гумилева о том или другом стихотворении или примеривал, как бы он отозвался о новых стихах, которых уже нельзя было ему прочесть. Он особенно любил повторять похвалу Гумилева: «Это очень хорошие стихи, Осип, но когда они будут закончены, в них не останется ни одного из теперешних слов...» И еще — по поводу дружбы с Георгием Ивановым, когда Мандельштам еще не понимал некоторых особенностей «жоржиков» (выражение Ахматовой): «Осип, прекрати, это не для тебя...»
По статьям Гумилева, вероятно, трудно судить о его понимании поэзии и поэтическом слухе. И Мандельштам говорил, что в разговорах он был гораздо сильнее, чем в статьях[1]. С Мандельштамом Гумилев разговаривал иначе, чем с Ахматовой. Все замечания Гумилева о стихах Мандельштама (чаще всего в форме шутки) относились к частностям, к какой-нибудь неточности эпитета или сравнения. На Ахматову он пробовал влиять, прививая ей свое отношение к поэзии. Я сужу об этом по ее рассказам, один из которых сейчас приведу...
Ахматова рассказывала, как она сидела у окна, расчесывая косу, читала только что вышедшую книжку Анненского и вдруг поняла, что ей нужно делать. Гумилев был тогда в Абиссинии. Когда он приехал, у нее уже накопилась кучка стихов, которые вошли потом в «Вечер». Гумилев удивился стихам. До этого он все придумывал занятие для жены: «Ты бы, Аничка, пошла в балет — ты ведь стройная...» Стихи он принял всерьез и уговаривал Ахматову писать баллады. Ему казалось, что выход из тупика, в который завели символисты, — в сюжетной поэзии. Мне думается, что в этом совете есть еще нечто от Брюсова. Может, есть и элемент завлекания читателя, как и в отказе полным голосом говорить в статьях. Их построение — дань читательскому равнодушию и невежеству. А самый принцип «завлекательства» — наследство символистов, профессиональных «ловцов душ».
Стихи вроде «Сероглазого короля» (а в какой-то степени и вся новеллистичность стихов Ахматовой) — дань балладной теории, но добился Гумилев «баллады» только от Одоевцевой, которая сочинила что-то про могильщиков и кота (Мандельштам говорил, что Гумилев обрадовался «балладе», и именно на этом держались его отношения с Одоевцевой, которая так ловко их расписала). Учительский темперамент Гумилева понукал его окружать себя учениками. Ко второму и третьему цеху (он назывался, кажется, «Звучащая раковина») ни Мандельштам, ни Ахматова не имели уже никакого отношения. Они всегда это подчеркивали: «Затея Гумилева... Мы здесь ни при чем...» В последний период жизни Гумилев возился с Оцупом, Рождественским и Нельдихеном. Из них Всеволод Рождественский активно отрекся от Гумилева и усердно подчеркивал свое ученичество у Блока. В последней книжке, мне сказали, он сообщил, что его «старшим товарищем» был Мандельштам. Это такое же вранье, как ученичество у Блока и акмеистические речи Мандельштама в мемуарах. Хорошо, что Мандельштам в противоположность Гумилеву не нуждался в учениках и не переносил подражателей. Этого сброда вокруг него не водилось.
Мне думается, что психологическим толчком к разрыву Гумилева с символистами была его потребность в учительской деятельности. При символистах он сам состоял в учениках, между тем популярность его росла, книги раскупались, выступления пользовались неизменным успехом, девушки висели гирляндами (слова Ахматовой!)... Я не свидетельница тех лет, и это мое мнение, не подкрепленное ничьим авторитетом. Но популярность Гумилева я сама видела. Она продолжалась все двадцатые годы, а в тридцатые спустилась в периферийные читательские круги и стала еще шире. Даже и я отдала ему дань и не сразу поняла, почему Мандельштам равнодушен к «Трамваю» (баллада!) и особенно к «Слову». Эпиграфом к статье «О природе слова» строчки из гумилевского стихотворения поставили издатели, а не автор. Но строчку: «дурно пахнут мертвые слова» Мандельштам любил и часто повторял. И в «Восьмистишиях» есть реминисценции из Гумилева. Мандельштаму нравились куски из «Звездного ужаса» («Что за жертва с теменем долбленым»), а в одном из них он не узнал перифразу из Библии («страх, петля и яма»). Как и при всяком чтении поэтов, Мандельштам искал у Гумилева удач. Такой удачей он считал «На Венере, ах, на Венере...». Артур Лурье, пожалуй, слишком решителен, когда говорит, что Мандельштам не мог скрыть скуки, слушая Гумилева. Вопрос в том, что он слушал. «Из логова змиева, из города Киева» превратилось в «Киев-Вий» в одном из последних стихотворений Мандельштама...
1
Далее следовало:
Не случайно из всех суждений поэтов он запомнил только гумилевские. (Еще разок-другой он цитировал слова Ходасевича.) — Здесь и далее приводится текст, восстановленный по авторизованной машинописи книги (собрание С. В. Василенко).