Жену Важиевского я мало знала, и до войны почти не видела: она не бывала у нас. Во всяком случае, ее нельзя сравнить с мужем. Она была скромна, почтительна, учтива; счастливой не выглядела. Как-то сказала, что муж прислал ей несколько шкурок скунса, и она сделала себе на шею боа. В нем Важиевская и пришла работать (работала она в комитете по поставке белья). Это она сказала дамам, а не мне, ее слова я услышала случайно. Вероятно, хотела показать дамам, что муж не забыл и любит ее. Мне тогда и в голову не пришло, что эти несчастные шкурки были взяты у немцев, а не куплены в Германии. Купить их мог каждый, т. к. мех скунса самый дешевый из всех нам известных.
Потом, как я слышала, Милеант обвинял моего мужа и князя Белосельского[157] в том, что они позволили офицерам расхитить склад этого меха. Мой муж и князь Бел[осельский] возмущались этими подозрениями. Как выяснилось на допросе Баранова,[158] генерал даже забыл об этой истории. Забыл, что князь принес этот мех к нему в вагон как образец, чтобы показать, не подойдет ли он для военных нужд, например, для папах солдатам.
Один раз я случайно видела жену Важиевского в Петербурге. Было это, когда мой муж сидел в крепости при большевиках.[159] Она очень изменилась, и я не узнала ее. С плачем нехорошо говорила о своем муже, называла его подлым человеком. Он бросил ее, а она очень болела и чуть не умерла. Важиевская объяснялась мне в добрых чувствах и в преданности. Этого я от нее не ожидала, но время было такое, что все грани стирались, и выступала только человечность. Она целовала мне руки, очевидно, чувствовала вину своего мужа передо мной и моим супругом. Я ничего не имела против нее, т. к. жена не отвечает за мужа, и видела в ней только страдающую женщину.
Как-то солдатики Уральского пехотного полка преподнесли к празднику генералу подарок собственного изготовления. Несколько солдат этого полка делали удивительные вещи из ненужных штыков. Эти мастера только им известным способом изготовляли из них красивые никелированные канделябры с хрустальными подвесками. Работа была сложная, долгая, требовала большого навыка и терпения. Приходилось выгибать концы штыков и сворачивать их кружками, а делать это с хрупкой сталью было непросто.
И вот, в один прекрасный день, нашу гостиную украсила пара таких канделябров. Конечно, генерал не мог отказать этим солдатикам и принял дар, щедро их вознаградив. Да! Бывали в те времена удивительные мастера!
Служивший в том же полку фельдфебель[160] был художником-самоучкой. Он нарисовал масляными красками по памяти большой портрет генерала. Портрет не отличался изяществом, но все-таки сходство было схвачено, и хорошо получился мундир. Конечно, от солдатика-самоучки нельзя многого требовать, но такое внимание со стороны нижнего чина само по себе очень трогательно. Чтобы преподнести генералу портрет, он специально приехал в Вильно из местечка Калвария,[161] расположенного недалеко от нашего города, вместе с командиром своего полка. Муж отблагодарил и этого молодца. Я повесила портрет в своем кабинете, т. к. меня тронули внимание, любовь и труд этого фельдфебеля. Это так редко бывало в наш век, чтобы солдатик по своему почину рисовал лицо, далеко от него отстоявшее по службе.[162]
Хочу рассказать, почему ненавидевшие П. К. Ренненкампфа интенданты прозвали его «кетовым генералом». Кета – это сибирская рыба, очень питательная, довольно вкусная. Ее продают в соленом виде. Этой рыбой иногда кормили солдат, особенно в пост. Перед употреблением ее мочили в холодной воде, а потом варили. Мы сами ели кету, взятую генералом на пробу из первой попавшейся бочки.
157
158
159
Ренненкампф был заключен в Петропавловскую крепость при Временном правительстве, а не при большевиках.
160
Фельдфебель – в дореволюционной русской и некоторых других армиях: звание старшего унтер-офицера – помощника командира роты по хозяйству и внутреннему распорядку, а также лиц, имеющее это звание.