Прошло несколько дней. Я сидела в своем будуаре, вдруг слышу – генерал летит легкими, быстрыми шагами, просто балерина, лицо его сияет, в глазах – радость. Я не дала ему закончить фразы. Сказала, что все ясно – он получил назначение.[201] Генералу только что вручили депешу, и он не понимал, откуда я уже все знаю. Я попросила мужа посмотреться в зеркало – его сияющий вид говорил сам за себя. Генерал радовался назначению и сожалел о предстоящей разлуке с нами. «Дай Бог, чтобы все хорошо кончилось для нас, для России, – сказал он. – Германия – сильный враг, пойдем с Божьей помощью».
Сборы его были коротки. Он давно уже подготовился к отъезду. Я и многие другие, в том числе и дамы, провожали его на вокзале. Недоброе предчувствие щемило мое сердце. Увидимся ли еще – проносилось в мыслях, но я и виду не показала, как тяжела была для меня эта разлука, не выдала беспокойство, которое росло с каждой минутой. Я знала, что многое у нас не так, как должно быть, а у германцев все предусмотрено, и они хорошо подготовлены к войне.
Последний звонок, последнее прощание. Я благословила мужа, он благословил меня и детей. Поезд тронулся и вскоре скрылся из виду. Генерал писал мне каждый день хотя бы два-три слова, если на большее не хватало времени. Как жаль, что все письма пропали во время революции. Я их собирала и берегла как зеницу ока (их набрался целый пакет), но все-таки не смогла сохранить.
Как-то в начале войны генерал Аракин просил меня разрешить подполковнику Сергееву[202] ненадолго поместить в наших конюшнях нескольких (кажется, пятерых, если мне память не изменяет) жеребят Тракеновского завода.[203] Они все были ранены пулями, и заботу о жеребятах относительно фуража и лечения на эти несколько дней взял на себя брандмейстер пожарной команды,[204] а потом они должны были проследовать куда-то дальше. Я сказала, что наши конюшни свободны, и я ничего не имею против того, чтобы Сергеев разместил в них своих жеребят, тем более что с ними и его солдатик. Отказать в таком пустяке я не могла и ничего дурного в просьбе Сергеева не видела.
Дня через два, случайно, я увидела этих жеребят в окно. Они были золотистого цвета, очень умные. Когда открылись двери конюшни, жеребята выбежали из нее и встали в определенном порядке рядом друг с другом. Их почистили и полечили, а потом снова заперли в конюшне. Через неделю приблизительно солдатик увел жеребят, и больше я их не видела. Генерал Аракин говорил, что Сергеев отправил их в какую-то губернию, в свое имение для завода. С Сергеевым и его женой я была знакома, но мало о нем знала. Слышала, что он хозяйственный человек и хороший семьянин.
Потом моего мужа обвиняли в том, что он велел офицерам взять лошадей у немцев с Тракеновского завода. Меня это не[205] удивило, т. к. этот завод, как мне сказали, был государственный, и лошади – военные трофеи. К тому же у многих офицеров лошади были убиты или ранены. Нужных им лошадей они, конечно, взяли у врага. Это дело естественное, кодекс войны прямо об этом говорит.
Странно и непонятно, как у нас церемонились с немцами, а немцы нас просто грабили. В Вильно, например, из «палаццо генерала Ренненкампфа», как они называли дворец командующего, немцы увезли к себе все – мебель, драпировки, хрусталь, ковры и оставили только стены. Этому никто не удивился и не потребовал компенсации за грабеж. А тут офицеров обвинили в том, что они взяли необходимых им лошадей! И кто обвинил: не немцы – германцы, а свои – русские!.. Конечно, это только придирка к Ренненкампфу, тем более что себе он не взял ни одной лошади. Жеребята Сергеева были ранены[206] (раны не были опасными и ноги не повреждены). Как я слышала, немцы сами их выпустили из конюшен, и он поймал пятерых. Говорят, там были и взрослые лошади, доставшиеся офицерам. А эти пять жеребят еще не годились для верховой езды, и их взял Сергеев, как я слышала позже, для коннозаводства.
Когда началось расследование, я была в Петербурге. Сама отправилась к следователю полковнику Кореневу[207] и рассказала ему все, что знала; предложила использовать мои показания по этому делу. Коренев произвел на меня неприятное впечатление. Если бы не его полковничья форма и не протез ноги, то его можно было бы смело принять за левого революционера. Видно было, что он в восторге от революции, чувствует себя героем и вершителем судеб.
202
203
Тракененская порода лошадей. Верховая порода, выведенная в XVIII в. в Германии. Высоко ценится в конном спорте.
207