Как-то один из офицеров нашего округа привез мне с фронта в подарок несколько немецких касок. Я не могла преодолеть чувства, что это каски с убитых немецких солдат, и просила положить их в зале на рояль. Я не стала говорить офицеру, что не могу к ним прикоснуться. Боевой офицер, для которого эти каски – трофеи, не понял бы меня. Ведь он хотел сделать мне трогательный сюрприз.
Вероятно, я – не боевая генеральша, хотя и жена боевого генерала, – тут же решила я, и у меня созрел план, как избавиться от этих касок. Я не могла спокойно войти в зал, где они лежали, – под ними мне мерещились лица убитых солдат. Каски были для меня чем-то живым – они жили и говорили, и я поняла, что бездушная с виду вещь может иметь язык.
Вскоре в моем злосчастном зале собрался весь наш дамский комитет. Дамы увидели каски, брали их, рассматривали и радостно говорили. Вот это, – подумала я, – настоящие военные дамы. Каски их не страшат, подарю их им на память. Подумала – сделала. Дамы с радостью приняли этот подарок. В один момент разобрали каски (их было штук пять) и унесли с собой.
Конечно, я радовалась победе, но не хотела думать о крови и страданиях, которые ей сопутствуют. Ведь не только германцы пали или были ранены, но и с нашей стороны были жертвы. Да, война – ужасная вещь, но она существует со времени сотворения мира. Уже дети Адама проливали кровь: Каин убил Авеля,[208] и кровопролитие происходит и в наши дни. Ужасно, но очевидно: пока существуют люди, войны не прекратятся. Такова страшная действительность…
Хочу сказать несколько слов о некоем корреспонденте Богуславском. Его имя и отчество, к сожалению, мне никогда не были известны. Этот Богуславский появился у нас в доме в самом начале войны, когда генерал еще не отбыл на фронт. Он просил одного из дежуривших жандармов доложить мужу о себе и дал какое-то рекомендательное письмо. Как я потом узнала, это письмо было из Министерства внут[ренних] дел.
Проходя мимо кабинета мужа, я случайно увидела самого Богуславского. Он производил впечатление типичного сыщика. Одет был странно: в высоких сапогах, в штатском костюме вроде спортивного или охотничьего; сам – высокого роста, плотный, коренастый, с коротко подстриженными волосами, чисто выбритый. Выглядел он пожилым. Лицо его было серым, самым трафаретным, с пытливыми глазами.
Потом я узнала от мужа, что это и есть «корреспондент» Богуславский. Он сказал, что не знает, какой тот писака, но, поскольку это охранник из Министерства внутренних дел, то отказаться от него не может. Хотя Богуславский ему совершенно не был нужен. Генерал добавил, что не следует говорить об этой «тайне» министерства, но лучше, если бы штабу таких людей не навязывали. Мы с мужем не верили охранникам и видели в них маленьких Азефов.[209] Не лежала душа к людям этой неприятной, отталкивающей профессии.
Второй раз я видела Богуславского, когда он приехал с фронта и просил принять его по делу. В лазаретах не хватало йода, и он просил его достать. Одна москвичка пожертвовала большую банку с кристаллами йода, и я отдала ее Богуславскому. Он поблагодарил меня и сказал, что из этих кристаллов выйдет громадный бак йоду. Я была рада, что могу помочь раненым. Сказала ему, что благодарить меня не за что – эти кристаллы пожертвованы для больниц, для раненых, а я – только передатчица. Вот и все, что мне известно о «корреспонденте» Богуславском.
Потом ходили слухи, что он не прочь был поживиться брошенным германцами добром, и будто бы не раз привозил с фронта разные тюки. Об этом я ничего не могу сказать. Сам Богуславский, этот серенький человечек, был слишком далек от нас. Он не принадлежал к нашему обществу, и когда приехал за йодом, не был дальше холла в моем доме. У мужа же в кабинете находился минут пять, когда представлялся как назначенный Министерством внутренних дел.
О его роли на войне, а также о том, как и от кого он охранял генерала, мне неизвестно. Знаю только, что он не жил при штабе, а вертелся возле, и не был у генерала на глазах. Не сомневаюсь, что Богуславский не был вхож в вагон, в котором жил генерал, будучи командующим армией.
Следует сказать несколько слов о госпиталях. С самого начала войны они были заполнены ранеными, и нашими, и германцами. Наш постоянный госпиталь в Вильно на Антоколе вмещал до трех тысяч человек. В его саду устроили дополнительные деревянные бараки и разбили палатки, чтобы принять еще раненых. Уход и лечение там были идеальными, доктора – опытными и знающими, питание очень хорошим.[210]
С дочерью или со своими дамами-помощницами я часто посещала этот госпиталь, т. к. его обслуживали сестры моей Общины Красного Креста. Я не делала никакого различия между страдающими: своими – русскими или врагами – немцами. Раненый пленный уже не враг, а просто несчастный страдалец. К немцам была приставлена сестра, которая отлично говорила по-немецки, – дочь генерала Чагина – удивительная девушка, умница и сердечный человек в полном смысле слова[211].[212]
208
209
210
По поручению Красного Креста искусствовед Н. Н. Врангель 16.04 1915 г. обследовал госпитали в Вильно. В своем дневнике он сделал о них следующую запись: «О местных госпиталях Красного Креста и состоящих под его флагом частных организаций можно отозваться с крайней похвалой, все здесь обдуманно и даже хорошо». См.:
211