Со дня на день я ожидала приезда мужа из Крыма, но от него пришла телеграмма из Петербурга. Он сообщал, что засел в Думе. Генерал заехал в Питер за пенсией, а там творились ужасы – убийства на улицах. Военных не принимали в гостиницах, а он, как нарочно, все свое штатское оставил в Крыму и путешествовал в военном. Муж знал, что солдаты врываются в дома и ищут офицеров, чтобы арестовать или еще для чего похуже. Он не хотел беспокоить генеральшу Сукину и не остановился в своей нанятой квартире. Долго ходил по улицам, ища приюта, но не нашел его и переночевал у сестры Келлер. Не хотел доставлять ей неприятностей и явился в Думу, чтобы переждать в павильоне Таврического дворца вместе с другими, искавшими убежища.
Он мне написал, что свободен, не арестован. По словам Керенского, когда все поутихнет, генерал мог идти куда угодно. Очевидно, все ждали «скорого», «бескровного» успокоения. Увы, этого не случилось…
Что было дальше с моим мужем, мне известно от него. Его и многих других, оказавшихся в Таврическом павильоне (Государственная дума), не лишили свободы, кормили, и ночевали они в павильоне. Не прошло и нескольких дней, как туда привели арестованного генерала Сухомлинова. Началось что-то невероятное, просто бунт какой-то, крик, шум. Кто-то кричал, что его надо убить. Керенский и председатель Думы Родзянко[269] не на шутку перепугались и решили во избежание столкновений и убийств, т. к. было немало провокаторов, отправить всех, искавших убежища в Думе, в Петропавловскую крепость и этим сохранить им жизнь. Среди отправленных туда находились, конечно, и арестованные.
Муж мой подошел к Керенскому и спросил, что будет дальше. Тот подтвердил, что он лично не арестован. Однако во время беспорядков, по мнению Керенского, генералу следовало находиться в безопасности и не рисковать – укрыться в крепости. Ордера на его арест не было, и Керенский предложил ему «посидеть». В «благоприятную минуту» мужа должны были выпустить. Вместе с другими его посадили в Трубецкой бастион, а место это неважное.
У всех отняли вещи, у мужа отобрали его чемоданчик с необходимыми вещами. В том числе золото: хорошие, очень дорогие часы с цепочкой, старинное кольцо-печать с камеей – гербом Ренненкампфов, которое муж очень ценил. Его получил один из предков генерала, а ему оно досталось по наследству от отца. Отняли все – деньги и даже серебряное портмоне с серебряной мелочью. Потом по чьему-то приказу мне вернули под расписку кольцо-печать, золотые часы с цепочкой и пустое кожаное портмоне, но чемоданчиком, деньгами, мелочью и другим – серебряным портмоне кто-то соблазнился.
Я была удивлена: думала, что все отобранное пропадет, особенно мы дорожили кольцом-печатью, но, слава Богу, оно у нас до сих пор. Так и не знаю, кто велел вернуть мне эти вещи – расспросить не удалось, не до разговоров было. Еще скажешь невпопад, и ничего не вернут. Выдавал вещи какой-то новый комендант крепости с кавказским именем.[270]
Все происходившее вокруг меня очень расстраивало, и я мрачно смотрела в будущее. Детей и прислугу отправила подальше от волнений, к своей сестре генеральше М. Н. Аракиной в Таганрог. Оставшись одна, тотчас же поехала в Питер выручать мужа.
Хорошо, что сестра прислала мне денег, т. к. муж не успел взять пенсию. По приезде в Петербург оказалось, что некоторые банки закрыты, а Волжско-Камский банк,[271] где находился сейф моего мужа, не имел права ничего выдавать: его сейфы были арестованы и опечатаны. Жизнь с каждым днем становилась все хуже и ужасней. Меня приютили родственники моего первого покойного мужа (его сестра, вышедшая замуж за адвоката), кормили и даже снабдили деньгами. У этих родственников была хорошая квартира, но они боялись оставаться в городе, решили бежать, а мне предоставили все свое помещение. Пока этот родственник-адвокат еще находился в городе, он всюду меня сопровождал и учил, как надо хлопотать о моем бедном генерале, где взять пропуск на свидание, и пр.
Наконец, и эти мои родные покинули Петербург, и мне стало страшно жить в совершенно пустом многоэтажном доме. Его обитателями остались только я и швейцар в своем помещении под лестницей. Он был чудным человеком, уже лет 35–38, давно служил в этом доме и знал меня. Ведь я всегда, когда приезжала в Петербург, посещала моих родных. Каждое утро он звонил и приносил кипяток, делился со мной хлебом. Его давали по карточкам в ограниченном количестве. Мне лично не дали бы хлеба, поскольку я была приезжая, а не местная жительница. Карточки и не пыталась получить: боялась обнаружить свое пребывание в Петербурге и открыть свою фамилию, т. к. могла ждать всего недоброго из-за фамилии мужа. Приезжала я в Питер из Таганрога временами, кочевала между мужем и детьми, да и по делам имения нужно было ездить в Крым. Только в первый приезд задержалась, т. к. надо было все наладить и устроить.
269