Тогда я обратилась к Керенскому с просьбой, чтобы мужа выпустили из крепости. В Крыму, в имении поля стояли незасеянные. Я в этом ничего не понимала, да и не до того было – надо было выручать мужа из беды. Керенский мне ответил так же, как и моему мужу. Сказал, что он не арестован, ордера на его арест не было, муж сам явился в Таврический павильон, и его с членами бывшего правительства перевезли в крепость для сохранения жизни. Еще неспокойно, и выпустить генерала нельзя – толпа может его растерзать. Ей не объяснишь, что и почему, слушать не будет, да и новые солдаты в крепости тоже не допустят <его освобождения>.
Керенский разрешил получать пенсию мужа, дал для этого бумагу со своей подписью. В казначействе кое-что накопилось, и это было очень кстати. Находившиеся там солдаты, конечно бы, не допустили, чтобы генералу выдали пенсию. Но на меня – женщину, да еще в трауре (носила его по брату, погибшему на фронте у генерала Иванова[272]) они не обратили внимания. Никто даже не счел нужным пошпионить, какую я пенсию получаю.
Бог помог, но я тут же решила, что второй раз может не повезти. Просила допустить в камеру к мужу нотариуса для составления общей доверенности, т. к. он не свободен, и я должна вести его дела. Получив разрешение, обратилась к нашему нотариусу Старицкому. Он сообщил текст доверенности, которую мне должен был дать генерал, и чтобы тот не забыл <упомянуть в ней> о получении мною его пенсии и переводе ее туда, куда я пожелаю. Старицкий послал в крепость своего помощника, и вскоре я уже имела на руках доверенность.
Немедленно перевела пенсию из Петербургского казначейства в Таганрогское и дала сестре доверенность на ее получение. Так обеспечила себя и детей на долгое время необходимой пенсией, поскольку других доходов у меня не было. Сделав это дело, вздохнула свободнее.
Пенсию мужа я получала в Таганроге ежемесячно, даже при большевиках, вплоть до его смерти 1 апреля (вернее, в ночь на 1 апреля) 1918 г. Чем объяснить это – не знаю. Полагаю, что это – просто чудо Божие. <После казни генерала> поехала в Новочеркасск. Там в военном учреждении нашелся какой-то писарь, который высчитал, сколько я должна получать пенсии как вдова, и его расчеты подписало начальство. Думаю, что он не умел <правильно> высчитать и насчитал мало, но я решила – лучше так, чем ничего.
Я знала от мужа, что вдова Георг[иевского] кавалера в первый год своего вдовства получает больше за крест Святого Георгия, а у П. К. Ренненкампфа их было два. Но мне этого не дали, а я не стала спорить и получала пенсию вплоть до своего отъезда из России. Как большевики не досмотрели – не знаю.
Надо сказать, что большевики, которые были сначала, многого не понимали и не до всего доходили. Те же, которые пришли потом, были мстительней, от их глаз ничего не могло укрыться. Но и первые, и вторые начисто меня обобрали. В Константинополь я приехала налегке. Из Таганрога уехала последним поездом и еле успела спасти жизнь свою и дочери.
Сама я ничего не смогла бы добиться, но помог итальянец Бачио, прикомандированный Италией к штабу Добров[ольческой] армии Деникина, который уступил мне свое место.[273] Добраться же до вагона помог градоначальник Таганрога при Деникине генерал Ажинов Иван Александрович[274] – большой приятель нашей семьи и семьи моей сестры генеральши Аракиной. Без их помощи я никогда не смогла бы выбраться из города, из толпы, охваченных паникой людей, которых страшило приближение большевиков.[275] Вскоре они нагрянули в Таганрог, и начался террор.
Хочу добавить еще кое-что из того, что вспомнилось мне о жизни в Петропавловской крепости моего генерала. Петроп[авловская] крепость была хуже каторги. Генерал сильно страдал от холода – было б градусов ниже нуля. Чтобы не коченеть, он не расставался с пальто и постоянно ходил из угла в угол. В маленькой камере, конечно, не особенно разгуляешься. Воздух в ней был ужасный, окна не было. Высоко, под самым потолком круглые сутки горела электрическая лампочка, и муж не мог отличить дня от ночи. Делать было нечего – никакой работы или чтения. Новости из Петербурга не доходили. Можно сказать, это был каменный мешок – гроб для живого человека. Отсутствие каких-либо слухов, полная неизвестность доводили до сумасшествия.
272
273
274
275
Эти события описывает в своих воспоминаниях 19.12 1919 г. главнокомандующий Русской армией П. Н. Врангель (в то время – командующий Добровольческой армией): «Порядок в городе совершенно отсутствовал. Объятые ужасом обыватели, ежеминутно ожидая прихода большевиков, бросились на вокзал и, узнав, что поездов не будет, в отчаянии метались по перрону. Многие пешком и на подводах отправлялись в Ростов». См.: