Мужа я могла видеть только раз в неделю в течение десяти минут. При наших свиданиях присутствовало какое-то судебное начальство и солдаты – стража. В одном углу комнаты сидел мой муж, в другом, напротив от него, стоял стул для меня; за огромным, покрытым сукном столом у входных дверей, которые, по-видимому, вели во внутреннее помещение крепости, заседало начальство – человека четыре. Около мужа стояли или сидели двое солдат. Говорить о политике или о том, что происходит, было запрещено под страхом прекращения свиданий. Разрешалось только беседовать о здоровье, семейных, денежных или имущественных делах.
Муж мой, как и все заключенные, не имел понятия о том, что творится в России и на белом свете. Все-таки можно было кое-что сообщить под флёром,[276] т. к. солдаты – народ темный – не понимали, о чем речь. Много за десять минут, конечно, не скажешь, да и волнение не позволяло и страх, что могут придраться к чему-либо и лишить заключенного и этой последней, малой радости и утешения, что близкие помнят о них и заботятся, как могут.
Сначала у мужа была более приличная кровать – та, на которой когда-то спали политические. Вскоре ее заменили солдатской койкой, а потом забрали матрац. Спать приходилось прямо на железных перекладинах, подстилать свое пальто и умудряться им же и укрыться. От спанья без матраца на теле оставались следы. Вообще привыкнуть к ужасным условиям содержания в крепости было невозможно. Делалось все, чтобы вывести заключенного из терпения. Это самовольно делало «начальство», когда вся власть перешла к солдатским депутатам,[277] которых в народе просто называли «собачьими депутатами».
О пище говорить не приходилось – ее почти не было. Непостижимо, как только люди выживали при таком режиме.[278] Мой муж был неприхотлив, но ужасно голодал. Вот «меню» Петропавл[овской] крепости во время революции. Утром – «чай», громко сказано, просто кипяченая прозрачная вода, которая остывала, пока очередь доходила до камеры моего мужа. Заварки в ней не было и в помине, сахара тоже не давали. Потом – обед. «Суп» – прохладная водичка, иногда с кусочками селедки, и небольшой кусочек черного хлеба. И это – все.
Заключенных часто лишали свежего воздуха, да и прогулки группами всего несколько минут на маленьком каменном дворике, когда даже разговаривать не позволяли, приносили мало радости.
<Заключенные содержались> без воздуха, без света и питания. Как можно назвать питанием воду, хлеб и пустую похлебку, которую никто не ел, т. к. она была загажена солдатами, и это знали заключенные? Хлеба давали мало – кусочка два в день, утром и в «обед». На заключенных было страшно смотреть, так они были худы, желты и измождены. Хуже всего были нравственные пытки. Никто не знал, что будет завтра с ним и с его семьей. К этому добавлялись надоедливые обыски. Неизвестно, что искали у совершенно обобранных людей. Думается, что упивавшимся властью солдатам нравилось врываться в камеры и беспокоить некогда для них недосягаемых людей.
В соседней камере сидела жена генерала Сухомлинова, к которой допускалась, как я поняла мужа, горничная для услуг. Она была на свободе, ходила по коридору и почему-то очень часто подсовывала моему мужу ломтики хлеба и подкармливала его таким образом. Очевидно, это была инициатива самой горничной. Думаю, ее госпожа была солидарна со своим мужем и не позволила бы ей этого делать. Когда я сказала это генералу, то он со мной согласился. Прислуга же видела больного старика, каким тогда выглядел мой муж, и делилась с ним, может быть, избытком своего хлеба.
От мужа остались кожа да кости. На лице висели складки кожи. Когда он поворачивал голову, они переваливались то в одну, то в другую сторону, как пустые мешочки. Муж мой – спортсмен, живой и подвижный, очень страдал от сидячего образа жизни, и это подрывало его здоровье. У него началась цинга и нестерпимые боли от полученной в крепости грыжи. Как объяснил доктор, которого я добилась, цинга – от питания, а грыжа – от желудка, т. к. он стал страдать твердым желудком. Врач велел мужу носить бандаж. Сам бандаж пропустили, но не скоро передали генералу. Мне пришлось с месяц хлопотать о том, чтобы доктор вправил паховую грыжу и надел бандаж. Кроме того, генерал заболел воспалением сердечной аорты, но какое могло быть лечение в крепости, где солдаты делали все, что хотели?
276
Флёр (нем. Flor) – скрывающая пелена, которая мешает ясно видеть что-либо; покров таинственности, окутывающий что-либо.
277
Вероятно, имеются в виду солдатские комитеты – выборные органы в русской армии после Февральской революции 1917 г. В ходе Октябрьской революции к ним перешла вся полнота власти в войсках. Ликвидированы весной 1918 г. при роспуске старой армии.
278
Условия, в которых содержались заключенные в Петропавловской крепости, описывает в воспоминаниях ее врач И. И. Манухин. См.: