Какое счастье, что нам, усталым и разбитым, не надо было думать, где остановиться. С беспокойством и нетерпением близкие ждали нашего возвращения из очень опасного для того времени путешествия. Прямо с вокзала мы поехали к моей сестре. Не успели раздеться, как муж мой спросил, где дети. Сестра ответила, что обе наши девочки Ольга и Татьяна еще в гимназии и скоро вернутся. Генерал терпеливо ждал их возвращения и волновался перед предстоявшей встречей. Время летело быстро, и миг встречи приближался. Мои племянники знали, когда приезжает генерал, и успели шепнуть нашей Татьяне, чтобы она не мешкала и шла бы без промедления домой. На все ее недоуменные вопросы, почему надо спешить, они выдержали характер и ничего не отвечали – хотели сделать ей большой сюрприз.
Вдруг в нашей временной квартире раздался быстрый и нетерпеливый звонок. Муж понял, что это – Татьяна. Он быстро вскочил и спрятался за ширму. Татьяна порывисто вбежала в комнату, где мы сидели и разговаривали, а я лежала на кровати, отдыхая от пути, и бросилась меня целовать. После первых двух-трех поцелуев она внезапно обернулась и уже была в объятиях отца, который тихо вышел из-за ширмы и молча стоял позади нее. На глазах обоих были слезы радости и счастья. Татьяна не выдержала и, прижавшись к широкой груди отца, начала рыдать. Я поняла ее: какое счастье – отец с нею!
Муж сел, взял ее к себе на колени, и в тишине небольшой комнаты мы пережили один из тех счастливых моментов, которых так давно были лишены. Татьяна не могла насмотреться на отца, ведь она его обожала, любила его даже больше, чем меня. Сознание того, что он устал, болен и нуждается в отдыхе, удержало ее от нескончаемых вопросов, так и срывавшихся с ее губ. Она ведь уже была большой – скоро ей исполнялось десять лет. Татьяна все понимала и имела очень чуткое сердце.
Отдохнув, мы решили воспользоваться предложением моего деверя и устроились в его небольшой квартире на Греческой улице. Там было тихо и удобно. Хозяин квартиры редко бывал дома, и мы ему не мешали. Он очень уважал и любил моего мужа и сочувствовал нам в нашей многострадальной жизни, хотел дать покой и уют.
Прежде всего, я принялась за лечение генерала, в котором он так нуждался. Грыжа его была довольно мучительной, но доктор не позволил и думать о скорой операции. Он велел обеспечить мужу хорошее питание и лечил сердце. Состояние генерала не позволяло использовать хлороформ, без которого нельзя было оперировать. Я же делала все возможное и невозможное, чтобы как можно быстрее поставить мужа на ноги. Дети помогали мне в уходе за отцом, как могли. Они молились и за него, и на него.
Вернувшись к нормальной жизни, генерал думал только о том, как ему присоединиться к движению генерала Корнилова.[290] Он написал ему письмо, но ответ Корнилова перехватили, и муж его не получил. Все интересы мужа сосредоточивались на движении Корнилова. Он считал Корнилова большим патриотом и мучеником, действовавшим невзирая на громадные трудности и даже на судьбу, которая ждала его… Все свободное от лечения и отдыха время генерал отдавал работе над интересными, правдивыми мемуарами. Порою он проводил долгие часы за письменным столом.
Между тем борьба белых с красными продолжалась. Все ближе и ближе подходили большевики к нашему городу. С их приходом в Таганроге начались массовые обыски, грабежи, смертные казни – расстрелы и правых, и виноватых, а перед расстрелом обыкновенно истязали и мучили. Офицеры, не успевшие бежать, были арестованы. Многих из них выдали предатели-слуги. Через несколько часов после перехода города к красным к нам на квартиру явилась группа вооруженных с головы до ног большевиков. Было ясно, что они пришли арестовать генерала. Во время обыска все перевернули вверх дном и ушли, не найдя решительно ничего из того, что они искали.
К счастью, я вовремя успела спрятать моего генерала. Мой деверь и греческий консул Таганрога Спассарис[291] устроили его у знакомых греков. Поместить мужа в самом консульстве было нельзя, так как весь маленький городок знал о наших отношениях с греческим консульством, и находиться там генералу было бы небезопасно. К тому же, хотя консульство считалось неприкосновенным, но от большевиков можно было ожидать всего: они не постеснялись бы его обыскать. По моей просьбе генерал сбрил усы, чтобы не быть узнанным, в штатском платье и с греческ[им] паспортом на имя Павла Ригопуло поселился у знакомых греков. Этот дом выбирался с большими предосторожностями: он находился у обрыва над морем и имел два выхода – на улицу и к морю. Это позволяло незаметно уйти в случае обыска.
290