Madame Авьерино не решилась предупредить меня сама, вероятно, боялась слежки за нашим домом, было что-то в этом роде. Она немедленно побежала к моей сестре. Город небольшой, расстояния близкие, и мы жили недалеко друг от друга, по одной линии, поэтому время не было потеряно. Рассказав все сестре, она ушла. Сестра же скорее побежала ко мне. В страшном волнении, со слезами на глазах она умоляла меня быть благоразумной, уйти из дома, скрыться, не теряя времени. После всего пережитого я находилась в полной апатии, и в ту минуту мне было решительно все равно. Ответила сестре, что пусть приходят, берут меня, убивают, чем скорее, тем лучше. Видя, что я решила умереть и меня ничем не проймешь, сестра рыдала и на коленях умоляла меня спасти себя ради детей, не оставлять их сиротами.
Тут я поняла, что совсем забыла о детях, и решила последовать совету сестры. В эту самую минуту Е. И. Крассан вернулся домой. Простая случайность – скажут люди, нет – это воля Божия. Узнав, в чем дело, он немедленно отвез нас с Ольгой к греческому консулу, и мы засели в бест.[305] Ее я особенно прятала от большевиков, так как она была красива и привлекательна. Младшую дочь взяла к себе сестра. Она жила в доме Madame Паласовой по соседству с греческим консулом. Таким образом, не встречаясь, мы не теряли друг друга из виду.
Не успел Крассан вернуться в опустевший дом, а он отсутствовал не более пятнадцати минут, ведь консул жил неподалеку, как к нему явились 10–12 вооруженных людей с бомбами за поясом. Вид у них был грозный и неприятный. «Какое счастье, – подумал Крассан, – что я успел спасти невестку и детей». Сам он не боялся, так как тогда консулов еще считали неприкосновенными и не трогали.
На его вопрос визитеры сказали, что пришли арестовать жену генерала Ренненкампфа. Крассан ответил, что они опоздали: я получила визу по распоряжению комиссара Канунникова и еще утром уехала к мужу в Москву. Это они могут проверить через самого Канунникова. Вот что спасло меня! Все проверив, большевики считали, что меня нет в Таганроге, а я жила, хотя и благополучно, но в тревоге, в греческом консульстве.
Консул Спассарис был удивительно воспитанным и образованным человеком, рыцарем в полном смысле слова. Он сказал, чтобы я ни о чем не беспокоилась и жила бы под его покровительством – он не даст большевикам переступить порог консульства. Если они даже и ворвутся, то он расстелет греческий флаг и скажет, что они на территории Греции. Конечно, все это было красиво и смело, но порой я думала, что консул не понимает психологию большевиков. Те из большевиков, с кем я имела дело в Таганроге (не могу говорить обо всей России), в большинстве своем были подонками общества. Именно теперь, когда пришел им конец, они стали особенно опасны. Большевики бежали, и терять им было уже нечего. В последнюю минуту они могли ворваться к нам в консульство, ограбить и убить. Ищи потом ветра в поле.
Все это, как могла, я объяснила консулу. Он согласился со мной и принял меры предосторожности – забаррикадировал на ночь все входы, вооружил ружьями и револьверами находившихся в консульстве офицеров, а их там было немало. Потом я узнала, что Спассарис укрыл у себя и таким образом спас двадцать пять офицеров. Он был единственным консулом в Таганроге, оказавшим такой приют русским офицерам. Это следует помнить.
Мир праху твоему, добрый и храбрый человек. Он умер в Афинах от болезни сердца. Большевики сильно подорвали здоровье консула: держали его в тюрьме, где он заболел сыпным тифом и только чудом спасся от смерти. Все же большевики, которые были в Таганроге до прихода немцев, считались с консулом и уважали его.
Когда мы с дочерью были одни в консульстве и там еще никто не прятался, мы свободно ходили по всей квартире консула и обедали в столовой вместе с его семьей. У них жили обе мои бывшие, преданные прислуги и служили им, а также девушка-румынка при детях, которая не говорила по-русски. Она тоже была надежная, и я не боялась, что прислуга нас выдаст.
Когда же офицеры стали искать спасения от смерти под крышей консула, то я уже не показывалась – сидела с дочерью взаперти в своей комнате. Туда нам приносили еду и все необходимое; открывали мы только на условный стук. Я не знала этих офицеров и не могла им доверять, помнила пример Протопопова, спасшего свою жизнь ценой предательства. Среди них могли быть и большевистские провокаторы. Консул знал не всех. Он всегда сообщал мне фамилию прибывшего, но я их тоже не знала. Очевидно, это были молодые офицеры не из нашего округа, и мы с дочерью решили не подавать признаков жизни.