Наконец, пришел радостный консул и пригласил нас на балкон. Большевики бежали, город был освобожден от их террора. Я была рада подышать свежим воздухом и свободно посидеть на балконе, тем более что окно в моей комнате закрывала плотная занавеска. Это была не лишняя предосторожность. Консул торжественно привел нас на балкон, где уже собрались жена и все его дети. И вдруг я увидела тихо идущие по улице колонны немцев в касках. Они шли не торопясь, торжественно, и их шлемы ясно вырисовывались на фоне пустынных улиц. Жители, очевидно, их боялись и попрятались по своим домам.
Сердце сжалось, рыдания подступили к горлу. Я свободна и дети мои в безопасности!.. Но какой ценой?! Немцы спокойно, как у себя, вошли в город и будут всем распоряжаться, как дома. Они вторглись вглубь России, заберут весь наш хлеб, все съедобное и увезут в Германию. А может быть, останутся и будут хозяевами положения. Значит, врагам я обязана спасением жизни, спасением детей, свободой!.. Какой позор, унижение, и это гордая, непобедимая Россия – моя родина! Какой ужас! Попали из огня да в полымя. Мысли вихрем неслись в моей голове. Какое счастье, что мой дорогой генерал не дожил до такого позора! Я готова была лишиться чувств, мне стало дурно…
Очнулась, когда около меня хлопотали, приводя в чувство… Консул и его жена испуганно спрашивали, что со мной. Я же только лепетала: «Немцы, немцы, какой позор для России». Консул меня отлично понял, у него было очень чуткое сердце. Он сам много пережил, когда турки держали его в заключении и он еле-еле спасся от них бегством. Консул рассказывал мне о своих злоключениях и видел, что я, как русская, переживаю трагедию и позор России… Он оградил меня от расспросов и внимания, еще более усугублявших мое состояние.
На следующее утро я решила оставить гостеприимный дом чудной семьи консула. Надо было дать покой ему и его жене, ожидавшей прибавления семейства. Мы с детьми вернулись в квартиру Е. И. Крассана. Там оставалась только его старуха-тетка с прислугой, а он сам скрывался у друзей в ожидании мести большевиков за укрывательство моей семьи. Они отлично понимали роль во всем этом Крассана, как моего родственника.
Они злились на него еще и за то, что он не позволял грабить богатых греков, которых было немало. Большевики, повторяю, считались с Крассаном как с заместителем греческого консула и защитником греческого народа, проживавшего в Таганроге, но в последние часы перед своим бегством могли и пренебречь его неприкосновенностью. Учитывая все это, Крассан предпочел благоразумно скрыться.
Вернувшись домой, я нашла в нем большой беспорядок, не хватало многих моих вещей – белья и прочего. Конечно, это было дело рук прислуги Е. И. Крассана – несносной, хитрой, вороватой и бессердечной женщины. С приходом большевиков она ничего не делала и целыми днями пропадала на митингах, расстрелах и тому подобных собраниях большевиков. Она говорила, что наступила свобода и можно не работать на господ.
Ничего нельзя было сказать, и мы сами делали, что могли. Она же аккуратно приходила к обеду и ужину и ела то, что мы готовили. Это была своеобразная свобода: мы должны были служить ей. Жалованье же свое она получала аккуратно и, ничего не делая, не стыдилась его брать. К тому же она имела даровую квартиру и стол. Вот так вся прислуга и рабочие поняли свободу. Они решили, что могут сесть на шею своим работодателям, заставить их работать на себя и содержать. Это был отнюдь не единичный пример. Кроме того, прислуга нередко без жалости выдавала большевикам своих кормильцев. И спохватывалась, что невыгодно для себя поступила только тогда, когда с убийством главы семьи оставалась на улице.
Мы вернулись домой в страстную субботу,[306] и мне надо было позаботиться, чем накормить семью. В этот день и базар, и все магазины рано кончали работать. Все уже закрывалось, и нам предстояло голодать три дня – столько раньше праздновали Пасху. Все-таки я успела купить хлеба и половину большого осетра. Ничего другого на базаре не было. Волею Божию мы должны были все праздники есть этого осетра, вареного и жареного. Можно сказать, продолжали поститься, но нам было все равно. Разговелись яичками, немного которых мне удалось достать. Детей ничего не радовало: с ними не было ни отца, ни любимого дяди Крассана. Они предполагали, что и добрый, ласковый дядя тоже убит. Это я от них скрывала, не желая еще более омрачать большой праздник Воскресения Христова. Дети очень обрадовались, когда дядя вернулся несколько дней спустя.
Я отправилась в греческую церковь к знакомому священнику и просила отслужить панихиду по своему мужу. К моему удивлению, священник отказался. Сказал, что не может этого сделать, так как тело мужа не найдено и нет достоверных сведений о его смерти, может быть, он жив. Домой мы с детьми вернулись грустными от того, что не выполнили своего желания помолиться в церкви о дорогой душе по обычаю православных.
306
Страстная суббота – последняя суббота перед Пасхой. В 1918 г. Пасха приходилась на 5 мая.