Конечно, у меня не было фактических доказательств расстрела мужа. По словам большевиков, он был жив и отправлен в Москву, но я знала, что это – ложь. Офицер Шмит сказал правду: мужа расстреляли в ночь на первое апреля. Я ему верила, но он сообщил об этом мне лично без свидетелей. Самым верным доказательством было мое сердце. Оно сказало мне, что мужа нет в живых. Для других людей это не было доказательством, кто бы поверил тому, что со мной произошло в момент расстрела моего мужа? В наш материальный век мало кто верит в сверхъестественное и таинственное, в то, что мы, так мало знающие другой, невидимый мир и его законы, пока никак не можем объяснить. Уверена – настанет время, когда и это познают и объяснят, а пока оно остается тайной для всех нас. Я пишу правду, ибо такими вещами не шутят, к тому же я верующая и не могу лгать.
В ночь на первое апреля 1918 г. по старому стилю я плохо спала, вернее, не спала, а временами находилась в забытье. Это не удивительно, так как я вернулась из штаба от мужа. Он попрощался со мною, ибо на днях ожидал своего расстрела. Хотя ему не объявили об этом, но по обстановке было видно, что его расстреляют. Вдруг я почувствовала удары в грудь один за другим и боль как от пронзивших меня пуль. В ушах ясно звучал голос мужа: «Прощай, Верочка!». Я вскрикнула, вскочила с кровати и стала громко звать Е. И. Крассана. Все сбежались на крик и спрашивали, что со мной.
Я просила посмотреть, который час: оказалось – второй час ночи. Детям и Крассану я сказала, что большевики расстреляли генерала – три пули попали ему в грудь, и, умирая, он мысленно попрощался со мной. Они решили, что я помешалась от горя, успокаивали меня, но никак не могли поверить моим словам. Я им объяснила это, как могла, как поняла сама.
Это произошло так, как по телеграфу <происходит> передача желаний, мыслей, фраз. Мы с мужем сжились, любили и понимали друг друга. У нас было постоянное духовное общение: он все время думал обо мне, я тревожилась о нем, и в мыслях, и душой была с ним. В последний момент своей жизни он всем сердцем послал мне привет, который я восприняла душой, и вместе с этим приветом восприняла и боль, полученную им от пуль. Мне это было так ясно, но для других – непонятно. Теперь, в век радио, когда «Теесеф»[307] передает голос и звуки с одного конца света на другой конец, мне это явление совсем понятно. Почему же волну от звука можно поймать за тридевять земель, а волну от мысли, ведь мысль сильнее слова, нельзя послать тому, кто на нее настроен:
В мире сем всегда так: то, что кажется сегодня чудесным, сверхъестественным и необъяснимым, по прошествии времени объясняют ученые, которым Господь постепенно открывает свои законы. Может быть, мои ничтожные записки попадут в руки потомков в то время, когда этот вопрос будет разъяснен, и их не удивит мое сообщение так, как оно тогда поразило моих родных. Они удивились еще больше, когда тело мужа нашлось, и на его груди зияли три раны от пуль нагана, боль от которых почувствовала и я, будучи далеко от места расстрела моего дорогого генерала.
Я усиленно искала тело моего мужа. Обращалась, куда только возможно, и хлопотала сама. Е. И. Крассан просил немцев помочь в розысках. Очевидно, от Крассана они впервые узнали о расстреле ненавистного им генерала Ренненкампфа – единственного из командующих армиями, вторгшегося в их пределы – в Пруссию. Немцы с интересом выслушали консула и сразу же сообщили об этом телеграммой в Германию и даже вывесили у себя в штабе на дверях – в отделе сведений и телеграмм объявление о расстреле большевиками генерала Ренненкампфа. Они сказали, что сами не могут разыскивать тело генерала, но если будет организована комиссия для поиска убитых большевиками, то они могут дать ей охрану.
Узнала, что такая комиссия уже существует. В нее входили прокурор и судебный следователь, живший на квартире моей знакомой англичанки Madame Кризберг.[308] Я обратилась в эту комиссию и просила, чтобы, отправляясь на розыски трупов, они взяли бы моего зятя для опознания генерала: П. К. Ренненкампф не житель Таганрога и, может быть, из членов комиссии его никто не знает. Они охотно согласились, и Крассан ездил с ними всюду, где находили трупы умученных и убитых большевиками.
Но его нервы не выдержали, и через несколько дней Крассан в истерике заявил мне, что больше не может. А если я буду настаивать, то он поедет, но не ручается, что от вида всех этих зверств над трупами не сойдет с ума. Конечно, видя его состояние, я не настаивала. Решила сама заменить Крассана, так как поставила себе задачу найти тело мужа и предать его, как следует, земле. Я хотела, наконец, иметь его могилу, где могла бы помолиться и найти успокоение своей душе.
308
Судебный следователь Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков, состоящей при главнокомандующем Вооруженными силами на юге России,