Он погиб, когда ему было за пятьдесят – немолодым, но был силен, бодр и неустрашим. Мир праху твоему, маленький герой, ты сделал, что мог.
Муж мой не любил германцев и пруссаков. Всегда говорил, что они материалисты, грубы и заносчивы. Об их женщинах, за редким исключением, отзывался как о бессердечных созданиях, готовых за деньги на все. Считал их самыми отчаянными и бесстыдными шансонетками.
Дома он не говорил по-немецки, разве только с теми, кто не знал или плохо знал русский язык. С нами же разговаривал только по-русски. Прибалтийские немцы его за это не любили и считали страшным русофилом. Как же мог русский офицер не быть русофилом?
Как-то мужа пригласили в Ревель на заседание легата фамилии Ренненкампф. Это было филантропическое общество с большим капиталом и годовыми член[скими] взносами, с утвержденным Государем уставом. Муж мой поднял бучу из-за того, что заседание велось на немецком языке, но не мог ничего поделать, так как многие члены общества не знали русского языка. Особенно же он протестовал против составления отчета по-немецки (отчет следовало представлять Государю Императору ежегодно, а общество этого давно не делало). Муж требовал соблюдать устав общества, предусматривавший составление отчета на русском языке. Генерал подбил своего брата Владимира поехать на это заседание, и тот шумно поддерживал все его протесты. Эта история подлила масла в огонь, и мужа еще больше невзлюбили…
Во время повальных обысков, проводившихся большевиками по всему Петербургу, очередь дошла и до брата моего мужа Якова – старика более семидесяти лет. Он владел Ирининским торфян[ым] обществом и жил на девятой линии Васильевск[ого] острова, кажется, в доме № 46.
Явившиеся к нему большевики увидели на стене громадный портрет моего генерала. На обычный вопрос, кто этот генерал и почему его портрет висит у Якова, последовал ясный и простой ответ, что это родной брат – генерал Ренненкампф – гордость всей семьи. Большевиков удивил такой бесстрашный ответ.
Затем они потребовали немедленно сдать все имевшееся в доме оружие. Яков обещал это сделать и велел экономке принести все ножи и вилки, какие у них были. Она тотчас же с улыбкой принесла их. Яков сказал, что он, к сожалению, не военный, и это все, что у него есть. Большевики ответили: им нужно оружие, а не столовые ножи и вилки. Пусть благодарит Бога, что он – глубокий старик, другому эти насмешки не прошли бы даром. Яков же на это возразил, что ножи и вилки вполне могут заменить оружие. Этим инцидент и закончился. Яков от души посмеялся над большевиками и их обыском.
П. К. Ренненкампф был настоящим рыцарем во всем. Он был удивительным мужем – за все время совместной жизни между нами ни разу не было ни одной вспышки или разногласия. Муж всегда был вежливым, тактичным, мягким, ласковым и добрым; заботился обо мне и наших детях. Как только его хватало на все! Если он уезжал по своим служебным делам или на войну и мы расставались, то каждый день я обязательно получала от него письмо, полное ласки и любви.
У меня было слабое здоровье: я быстро утомлялась, нервы были неважные, сердце вялое. Муж всегда помнил об этом и очень берег меня. Нередко здоровье не позволяло мне выезжать вместе с ним <в свет>, и ему, бедному, приходилось отдуваться за нас обоих, объясняться, почему я не приехала. Тому, что я так слаба, и вечера и балы меня утомляют, не особенно верили. Это и не удивительно, так как внешне я выглядела здоровой, и правду о моем состоянии здоровья знал только мой доктор. Лишь в редких, исключительных случаях, например, когда положение не позволяло не присутствовать на каком-либо торжественном приеме, муж просил меня собраться с силами и вместе с ним отбыть «светскую повинность», как он это называл. Тогда мне давали «спермин Пеля»[318] или старое венгерское вино в микроскопическом бокальчике, и это придавало мне сил и энергии.
Когда я заболела двусторонним воспал[ением] легких и одновременно плевритом и была на волосок от смерти, муж сам ухаживал за мной, и никто, ни одна сестра милосердия не могла мне угодить так, как он. Я была очень нервной и не переносила ни малейшего шума, даже шагов в туфлях. Муж оставлял обувь за порогом моей комнаты и, чтобы меня не беспокоить, ходил в носках. Натерпелся он тогда, бедный! Отпустила я его только после кризиса, когда сестра милосердия уже могла мне угодить.
В один из наших приездов в Питер мы с мужем взяли ложу в зале Большой консерватории на концерт Вари Паниной.[319] В соседней ложе оказался Сухомлинов с двумя престарелыми сестрами и со своей невестой (они вскоре поженились). Хотя он был большим врагом моего супруга и чинил ему массу всяких неприятностей, но муж все-таки зашел в ложу к военному министру и приветствовал его. Этот поступок в очередной раз показал, насколько П. К. Ренненкампф был корректным, дисциплинированным и светским человеком.
318
Спермин Пеля – лекарство, применявшееся при лечении половой слабости, сердечных заболеваний, истощения на почве чахотки, неврастении и нервных заболеваний.
319