И кончалось так:
Окружающие, а главное мать, отнеслись очень равнодушно к этим стихам, и он не писал их больше до юношеских лет.
В пять лет он сам научился читать по-русски, по-французски с помощью матери. С тех пор чтение стало его любимым и единственным занятием. Наибольшее впечатление на него произвели в раннем детстве три книги: «Путешествие к дикарям», «Хижина дяди Тома» и «Конек-Горбунок».
«Первая научила меня, — писал он, — жаждать путешествий и рассказала мне, что в мире есть много такого, что не похоже на окружающее. Это был тот голубой цветок, который всегда зовет душу вдаль и рисует перед ней сказочные тропинки, ведущие к открытиям, к счастью, к лазурной неожиданности…»
«Вторая книга о негре, которого истязали белые, была первая книга, над которой я плакал. Она рассказала мне, что кроме счастливого мира, отовсюду мне улыбающегося, есть уродливый мир гнета и страданий…»
«Третья научила детскую душу таинственности жизни и пониманию великой связи отдельной участи с целью сетью случаев, обстоятельств и других существ».
В мальчишеские годы Бальмонт зачитывался, как все, Майн Ридом, Купером, Жюлем Верном, а затем народными сказками, стихами Пушкина, Лермонтова, Баратынского, Кольцова, Никитина, Некрасова и позднее — Жуковского.
Он поглощал все книги, которые мог только достать, читая все без разбора и руководства, читая днем и ночью, часто потихоньку от старших, при сальных огарках. Любил, чтобы у него про запас были две-три книги. Кончив одну, он тотчас же принимался за другую. По-французски совсем еще мальчишкой он прочел Дюма, Понсон дю Терайля, Золя, Мопассана и других.
Гимназия. Женитьба. Болезнь
Затем он поступил в прогимназию Шуи. В младших классах блистал своими способностями и знаниями. Потом ему это скоро надоело и он стал плохо учиться. В старшем классе увлекся работой в революционном кружке, который организовал один известный тогда народоволец. Кружок этот вскоре был разгромлен, Бальмонт со своими товарищами исключен из гимназии. Он — за то, что хранил (закопал в саду) типографию. С большим трудом, благодаря хлопотам матери, у которой были связи во всех кругах общества, он был принят в гимназию Владимира, где и кончил курс.
Со своими гимназическими товарищами он мало общался: у него +-было только два-три приятеля, с которыми он долго хранил связь. Он вообще мало сближался с людьми. Женское общество предпочитал всякому другому. Постоянно был влюблен то в одну, то в другую, то в несколько зараз. «Любил любовь», — как он сам говорил о себе.
Гимназия в г. Владимире, где учился К. Д. Бальмонт
Женился совсем юным на хорошенькой барышне Горелиной, шуянке, уехал с ней в Ярославль, где поступил в юридический Демидовский лицей. Бальмонт мало посещал лекции. Он не одобрял лицей, как и все учебные заведения, считал, что в них ничему существенному научиться нельзя. Он работал самостоятельно [116]. Там он впервые начал писать стихи, поощренный В. Г. Короленко, к которому обратился за советом.
Короленко ответил Бальмонту чрезвычайно интересным письмом. Он находил, что у Бальмонта «несомненный талант», что у него «много шансов стать хорошим стихотворцем — легкость и звучность стиха, изящество формы и веризм{63}. Но… есть и „но“. Оно касается только того, что у меня есть из Ваших стихотворений».
«У Вас хорошие задатки, но нет еще поэтического содержания. Вы не напали еще на свой „поэтический мотив“, да оно, конечно, еще и рано. У Вас прекрасные описания природы, прелестные эскизы „востока“, „заката“, „полудня“ и т. д. Вообще я бы назвал это живым чувством природы. Вы проникаетесь картиной, и она тотчас же будит в Вас звучный, музыкальный отклик. Это очень много, но не все. Это элементы, матерьял, так сказать, аксессуарный. В этих аксессуарах видно бойкую талантливую руку, которая много может дать со временем. Но если смотреть на все стихи в целом, то заметно именно отсутствие самой картины, ее центрального художественного мотива. Стихотворения, где Вы берете общественные мотивы, мне кажутся холоднее, и даже их форма дается Вам не так легко».
Затем Короленко советует Бальмонту не гоняться за напечатанием, не писать для печати.
«Если бы запросы рынка литературного, чад молодого успеха, не ворвались в тихую органическую работу Вашей души, в которой должны теперь постепенно, безостановочно творческим процессом складываться смутные еще (но такие уже симпатичные) отдельные поэтические тоны в целую гармонию. Вы еще не знаете, как благотворно иногда действует художественное воздержание: отдельные образы остаются в душе, они не пропадают. Не вылившись тотчас же, творчество сосредоточивается, напрягается и усиливается. Нерастраченные мысли и образы чисто бессознательно ассоциируются, и вместо сотни отдельных эскизов Вы, быть может, выносите в душе большую картину, в которой сразу выражается поэтическая физиономия, „индивидуальность“. Для этого, конечно, нужно также читать, учиться, мыслить и, что еще важнее, — жить. А Вы ведь вовсе не жили… Очень хорошее дело переводы больших поэтов и прозаические работы. Не думайте только, что есть какой-либо антагонизм между сухими приемами и выводами науки и философии — с одной и поэзией — с другой стороны. Гете, Байрон, Миллер потому и велики, что выражали в образах заветнейшие идеи века… Кто знает, если Вы сумеете сосредоточиться, воздержаться, работать не только над стихом и формой, но и над выработкой содержания, то, быть может, мне, в свою очередь, придется у Вас когда-нибудь поучиться. Услуга за услугу».
116
Л. Н. Толстой был того же мнения об университетах. Мне рассказывал мой знакомый Э. И. Гринер, что, будучи студентом, он ездил со своими товарищами в Ясную Поляну к Л. Н. Толстому советоваться, как им жить. Лев Николаевич, между прочим, посоветовал им не поступать в университет слушать лекции, работать самостоятельно, учиться и читать в областях, их интересующих.