Таким образом, и полная свобода не за горами, и заботы о паспорте, кажется, излишни. Сообщи ей эти данные; если же она и после этого захочет получить паспорт, нужно будет обратиться к местному исправнику…»
17 мая 1896 года: «Я все-таки продолжаю не понимать, зачем ей (Ларисе. — Е. А.) нужен паспорт сейчас. Шмидт сказал, что ей выдан паспорт до 1 января 1897 г. Брачный союз расторгнут консисторией, и акт о расторжении подписан как ее адвокатом (Урусовым. — Е. А.), так и моим (Скворцовым. — Е. А.). Теперь остается только утверждение его Синодом. После того как Синод отошлет бумаги обратно в консисторию, (Лариса. — Е. А.) получит официальное сообщение от этой последней…»
Моя мать запретила нам приглашать Бальмонта к себе. Мы стали видаться с ним у моей подруги и у моей замужней сестры, которых я умоляла приглашать Бальмонта, когда я у них бывала. Обе они не верили, что мой роман с Бальмонтом серьезен и что я выйду за него замуж.
В это время у меня были два претендента, были две возможности сделать так называемую «хорошую партию» (Николай Александрович Энгельгардт и Всеволод Дмитриевич Протопопов). Оба были образованные молодые люди, помещики и со средствами. Оба сделали мне предложение.
Был еще третий человек, любивший меня уже давно. Он был женат, многосемеен, но хотел развестись и умолял меня стать его женой. Он пришел в страшное отчаяние, когда я объяснила ему причину своего отказа: люблю Бальмонта и жду только развода его, чтобы выйти за него замуж. «За семейного, разведенного! А меня останавливало только это, я бы давно уже сделал вам предложение». И он заклинал меня переменить свое решение, убеждая, что брак с Бальмонтом безумие, что я буду несчастна с этим, «ничего не стоящим мальчишкой».
Мне льстила страсть этого немолодого, солидного человека, готового для меня разрушить свою семью, пожертвовать своей блестящей карьерой.
Когда я рассказала Бальмонту об этом предложении, не без тщеславного чувства торжества, что я внушаю такую любовь, меня поразила серьезность, с которой Бальмонт отнесся к страданиям своего соперника, человека чужого ему, да еще его ненавидящего. Он жалел его, уговаривал меня быть возможно мягче к нему. «Нет мук хуже неразделенной любви», — сказал он.
Когда я удивлялась, что люди, хорошо меня знающие и якобы любящие меня, делают предложение, не догадываясь, что я люблю другого и что мне приходится говорить им об этом, Бальмонт сказал печально: «Вы очень хорошо скрываете свои чувства. Я ведь тоже часто спрашиваю себя, любит ли она меня, и мучаюсь сомнениями».
В семье моей тоже думали, что у меня к Бальмонту нет серьезного чувства, что если бы мы не видались, я бы скоро забыла его. Верно, поэтому мне предложили поехать за границу со старшей сестрой, которая везла моего брата лечиться в Швейцарию, но с одним условием, чтобы туда не приезжал Бальмонт и чтобы я не устраивала там с ним свидания. Я с радостью согласилась, тем более что это лето мы проводили в деревне, где бы я все равно не могла видеться с Бальмонтом. Да и последние свидания наши становились мучительны. Он настаивал, чтобы мы немедленно соединились, я хотела ждать развода. И мы спорили и ссорились. Мой отъезд за границу на месяц, на полтора являлся, казалось мне, очень кстати. Мы мирно простились, и я уехала.
В Швейцарии мы с сестрой поселились в горах Uetliberg [120] над Цюрихом, недалеко от лечебницы, где находился наш брат. От Бальмонта часто приходили письма, он тосковал и все повторял, что нам не надо было разъезжаться. А я считала недели, остающиеся до нашего свидания, когда однажды, поздно вечером, горничная нашего отеля принесла мне помятую коробку с московскими конфетами и запиской от Бальмонта. Он извещал меня, что он тут, в отеле, и спрашивал, как нам увидеться: ему ли прийти? или я к нему приду? Я страшно взволновалась: что-нибудь случилось очень серьезное, если Бальмонт прискакал, не предупредив меня, зная, что я дала слово родным, что он не последует за мной за границу. Сестры как раз не было дома. Я написала Бальмонту, чтобы он отнюдь не показывался у нас и чтобы завтра же рано утром уехал. Назначила ему свидание в парке. Я часто ходила в парк на вышку смотреть восход солнца часов в пять. Но в это утро, как нарочно, шел дождь, был густой туман, и у меня не было предлога выйти так рано. Я непременно хотела скрыть от сестры его приезд. Мне это удалось, но с большим трудом. Я всю ночь измышляла, как это сделать. Но больше всего меня мучило, что Бальмонта могло так неожиданно привести ко мне.