После пылкой любви и близости с женщиной Бальмонт как-то легко и незаметно для себя переходил к дружбе с ней, и иногда очень нежной, если его соединяли с ней общие интересы, любовь к искусству, к поэзии. Ему это казалось совершенно естественным. Встречая через много лет женщину, в которую был влюблен хотя бы один вечер, он радовался ей, и было очевидно, что он не забыл ее.
«Любовь — сказка мужской мечты и женской, не смешивается с жизнью. Она возникает в ней как сновидение и уходит из нее как сновидение, иногда оставляя по себе поразительные воспоминания, иногда не оставляя никакого следа, только ранив душу сознанием, что было что-то, чего больше нет, чего не будет, чего не вызовешь никакими усилиями…»
Так определяет сам Бальмонт любовь в предисловии к роману Гамсуна «Виктория». В 1917 году Бальмонт писал мне из Грузии: «Нет, я ни к кому бы сейчас не стал спешить, побуждаемый любовью. Если я не так устал от чувств, как ты, все же я устал. И если бы все мои любви вдруг волею Бога превратились в сестер моих, любящих друг друга, а ко мне, не считаясь, устремляли лишь сестрину любовь, я, вероятно, вздохнул бы с безмерным облегчением. Больше яда в любви, чем меда. Или нужно любить, как Дон Жуан. А этого последнего мне в сердце что-то давно уже не позволяет».
Наша поездка по Европе. Море
Большую часть нашей жизни с Бальмонтом мы прожили за границей, в Париже, откуда ездили в Англию (Оксфорд), Бельгию, Голландию, Италию и Испанию, любимую страну Бальмонта. Но все лета мы неизменно проводили на море или у океана. В России ездили на Балтийское море, в Мерекюль и Силамяги. А из Парижа уезжали на Западное побережье Франции. Его мы изъездили от самого севера, Примеля в Бретани, до Бордо. Несколько раз мы живали в любимом нашем Сулаке (Soulac-sur-Mer). Мы уезжали из Парижа раньше начала сезона морских купаний и возвращались оттуда последние, иногда в ноябре. Осень была лучшее время, самое плодотворное для творчества Бальмонта.
Уже с ранней весны, как только в наш садик Пасси прилетали черные дрозды и начинали петь, мы принимались обсуждать, где проведем лето, на море непременно, так как Бальмонт любил море и не мог без него жить.
Мы разыскивали на карте побережье не пустынное, скалистое, как в Бретани, но где был бы лес, зелень. И вот Сулак, местечко в нескольких часах от Бордо, как раз отвечал нашим вкусам: бесконечная даль океана и тут же, на дюнах, сосновый лес. Не редкие искривленные деревца, что росли у самой воды, а густой лес из огромных прямых сосен. Он тянулся далеко, в глубь страны. Туда туристы не ходили, редко кого можно было встретить, разве только утром крестьян, менявших горшочки, подвешенные к соснам, куда стекал из сделанных надрезов сок деревьев. К вечеру там было полное безлюдье и тишина. И мы обыкновенно ходили в дальнюю прогулку этим лесом, а возвращались берегом моря, чтобы видеть закат солнца. Это зрелище было совершенно изумительное по красоте и разнообразию. Бальмонт всегда ускорял шаги, подходя к морю, и по берегу уже прямо бежал, опережая всех, как будто боялся опоздать на ожидаемое зрелище. Он заставлял нас вспоминать вчерашний закат, все оттенки его красок… И это, оказывалось, было очень трудно. Он лучше всех помнил, как садилось солнце накануне. И за все четыре месяца, что мы наблюдали закат, не было почти ни одного, похожего на другой.
Жили мы в маленькой вилле в две-три комнаты на самом берегу океана, возможно дальше от курзала и ресторанов, иногда в деревне. Такой домик мы снимали заранее (за 100 франков в месяц самое дорогое). Комнаты были меблированы. Въезжая, я принимала по описи мебель, посуду, белье столовое и постельное и прочее и, уезжая, сдавала вещи в том же порядке. Так это было просто и удобно! Из Парижа мы привозили в чемоданах только носильное белье и платье, сундук с книгами, всегда ужасавший французских носильщиков своим весом. Они недоумевали, что в них находилось: «Qu’est-ce que vous pouvez bien y mettre? Des pierres?» — «Non, des livres». — «Des livres? Et pourquoi faire? Oh, là, là, les bouquins — ça pèse!» [132] И Бальмонт сейчас же вручал им заранее приготовленные на чай деньги за лишний груз.
Когда мы посещали чужие города, мы останавливались обыкновенно в маленькой простонародной гостинице не в центре, а на окраине. Претензий у нас никаких не было, лишь бы было чисто и не шумно.
Выбрав в гостинице комнаты, Бальмонт первым делом смотрел, куда выходит окно, придвигал к нему стол, раскладывал книги, бумаги, дорожную чернильницу, перья всегда в одинаковом порядке; брал ванну, если таковой не было, полоскался около умывальника, переодевался, и мы шли осматривать город.
132
Что же вы могли туда положить? Камни? — Нет, книги. — Книги? И зачем? О, ля, ля, старые книги — это тяжело!