И в конце того же письма: «…и всего лучше Его слова (Христа): „В доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, Я сказал бы вам: Я иду приготовить место вам“» [136].
Очень много было в Бальмонте непосредственного, детского. Это находили и Брюсов, и Андрей Белый, и Вячеслав Иванов, и Эренбург и высказывали это в своих стихах.
Для него, как для ребенка, не было прошедшего, не было и будущего, было одно настоящее. Может быть, этим можно отчасти объяснить то, что Бальмонт так мало менялся с годами, даже физически.
На всех портретах его можно тотчас же узнать: люди, видавшие его в молодости, узнавали его на последних портретах, где ему за шестьдесят лет.
Есть у него и стихи, написанные им в шестьдесят лет, мало отличающиеся по свежести и пылкости чувств от его стихов в молодости.
Зима 1900 года в Петербурге. Ссылка. Деревня. Люси
В 1900 году, осенью, мы уехали из-за границы, чтобы провести зиму в Петербурге.
Тут произошли значительные события в нашей жизни с Бальмонтом. У нас родилась девочка Нина, а через два месяца Бальмонт прочел публично своего «Маленького султана», стихотворение, очень нашумевшее в свое время (Брюсов писал в своем дневнике: «О Бальмонте теперь только и говорят в Петербурге»).
История этого стихотворения следующая.
4 марта 1901 года Бальмонт был на Казанской площади в Петербурге, когда там происходили студенческие беспорядки. Он был в толпе, которую теснили к выходу с площади, видел, как казаки «очищали» площадь, избивали нагайками сопротивляющихся. Бальмонт бежал с толпой к Невскому, заворачивая в переулки и прячась в подворотнях — это его спасло от побоев.
Бальмонт был в страшном негодовании от всего виденного и непременно хотел высказать это гласно. Он ходил по знакомым редакциям, подбивая устроить общественное выступление. Все волновались, собирались отдельными кружками, обсуждали, что сделать. Пока что Союз писателей вместе с Горьким подписали протест против возмутительного избиения учащейся молодежи. Собирали подписи под адресом князю Вяземскому, на глазах у всех защитившего от казаков студента на ступеньках Казанского собора. У нас лежал дома один такой листок с несколькими подписями. У всех лиц, подписавших этот адрес (их было сто), были произведены обыски.
Студенты и курсистки, часто видавшие в это время Бальмонта, просили его организовать какое-нибудь общественное выступление. Но ничего не выходило. Кончилось тем, что устроили литературный вечер в большом зале городской думы. Было много народу, но и много тайной полиции. Программу вечера очень строго цензуровали. Стихи можно было читать только заранее разрешенные. Бальмонт читал такие, а «на бис» прочел свой экспромт:
и так далее.
Публика поняла скрытый смысл стихотворения и выказывала свое сочувствие и одобрение: хлопала, кричала, без конца вызывала Бальмонта. Как только Бальмонт сошел с эстрады, его окружили агенты, спрашивали, чье это стихотворение, и просили его записать. Одному агенту удалось его записать почти целиком у себя на манжете. Бальмонт отказался повторить, сказал, что стихотворение испанское в его переводе. И уехал.
Через несколько дней, ночью, у нас был обыск, очень тщательный, он длился часов пять. Наши три небольшие комнаты перевернули кверху дном, прощупывали матрацы, подушки, открывали и нюхали флаконы, рассматривали отдельно каждую бумажку на свет. Взяли листок с подписями наших знакомых на адрес князю Вяземскому и много писем к Бальмонту и ко мне из-за границы на разных языках. Офицер, делавший обыск, заинтересовался норвежским языком, и Бальмонт с увлечением принялся пояснять ему разницу между тремя скандинавскими языками.
Через месяц Бальмонта вызвали в охранку и объявили о запрещении ему на два года жить в столичных и университетских городах.