Маршруты его больших путешествий мы составляли вместе, хотя я не ездила с ним. Я и билеты заказывала и покупала. Укладывала его сундук, составляла список вещей, которые он брал с собой.
Бальмонт собирал только книги и бумаги и сам укладывал в свой ручной саквояж. Ему всю жизнь служил один и выглядел как новенький всегда, так берег его Бальмонт, никогда не доверяя его нести носильщикам.
Когда Бальмонт стал жить с Еленой и путешествовать с ней, он все делал сам. Ему даже нравилась беспомощность Елены. Она только всюду сопровождала его, со всем соглашалась, все одобряя, что исходило от него.
Когда у них родился ребенок, она мало или, лучше сказать, совсем не занималась своей новорожденной девочкой. Поместила ее на антресолях, предоставив ее всецело на попечение очень противной няни, которая подмешивала в молоко девочке пива, чтобы она побольше спала, «pour rien ne dérange pas monsieur et madame» [142].
Мирра Бальмонт. 1911 г.
Мое присутствие было столь неприятно Елене, и ее ревность ко мне так мучила Бальмонта, что я сократила свое пребывание в Брюсселе.
Вначале Бальмонту такая необычная жизнь нравилась, как всякая перемена. Но потом он стал ею тяготиться. А Елена как будто этого не замечала.
Когда у Бальмонта срослась нога, я поехала за ним в Брюссель и перевезла его в Париж, как советовали мне доктора в больнице, настаивая «изъять его из этой обстановки возможно скорее» («Возьмите авто и везите его скорее к себе»).
Бальмонт был счастлив очутиться дома, за своим рабочим столом, у себя в комнате, куда никто не входил без зова. Он еще хромал, ходил с палкой, но заметно поправлялся и приходил в равновесие. С нами со всеми был ласков, весел и много работал, как всегда. Девочке нашей, Нинике, было восемь лет. Бальмонт уделял ей много времени и внимания: он брал ее с собой гулять, угощал в кондитерских мороженым, беседовал с ней… Очень одобрял ее стихи и рисунки. Она писала по его заказу сказки, он давал тему, и она через час-два приносила прямо набело написанное «сочинение»: «Почему снегирь красный, канарейка желтая, а соловей серый», «Какой твой любимый цвет», «Как живут и колдуют травки», «Почему ты любишь музыку» и т. д.
Он очень восхищался своей дочкой и сердился, когда я просила не хвалить ее в глаза, находил, что я слишком строга и взыскательна. А Ниника так всем нравилась, так всех очаровывала своей живостью, умом, непосредственностью (даже французов), что я боялась, что ее захвалят, и она вообразит себя вундеркиндом.
Когда Бальмонт напечатал в одной из своих статей разные высказывания Ниники, которые его поражали своей глубиной и красотой формы, я просила не называть ее имени в печати и ничего ей не говорить об этом. Ему это очень не нравилось, но он послушался меня. Он расчел сколько ей полагалось за ее строки в фельетоне («Русского слова», кажется){86} и преподнес ей две золотые монеты по 10 рублей.
Ниника была очень привязана к отцу и говорила с глубокомысленным видом: «Я всегда согласна с папой» — и прибавляла, вероятно, чтобы не обидеть меня: «Я часто не понимаю мамы».
Лето 1909 года Бальмонт хотел провести с нами. Елена уехала в Россию, чтобы устроить дочку у своих родителей, и должна была вернуться в Париж осенью. Мы, как всегда, поехали к морю, в Лаболь. И жили бы очень хорошо, если бы не ежедневные письма Елены, письма, полные тоски и жалоб на одиночество, на покинутость, которые тревожили Бальмонта, не давали ему душевного спокойствия. Она не дождалась срока, приехала раньше, они съехались с Бальмонтом в Мюнхене, где ему надо было быть по какому-то литературному делу.
Бальмонта тянуло домой, в Париж. Он все измышлял возможность не расставаться с нами обеими. Елена на время поселилась в Фонтенбло, но туда Бальмонту трудно было часто ездить, и он устроил ее в Латинском квартале, в квартире, куда скоро привезли ее девочку. Так Бальмонт стал жить на два дома. Весь день он сидел у нас в Пасси, спокойно работал, а вечером уходил к Елене, где оставался день-два, как ему хотелось.
Путешествовал он всегда с ней. Был с ней в Мексике, в Африке, Индии, Египте, Японии. Разъезжал много и по Европе. Он стал много зарабатывать и мог себе это позволить.