Воспоминания

Обычно у каждого человека смерть наступает раньше, чем мы видим. Дух умирает раньше тела, даже иногда значительно раньше. Здесь же, у Толстого, [перед нами] картина иная. Тело умирало, но дух до последнего мгновения царил над всем. Вся последующая жизнь Толстого, его болезни, страдания в чуждой его идеям атмосфере близких людей, делали его одиночество мучительней и невыносимей. Апофеозом всего этого явился его “уход”, а смерть в маленьком домике на станции жел[езной] дороги подвела итог жизни великого художника и великого духоборца Льва Толстого[223].

(Все это носило характер мирового явления.) Весь мир, затаив дыхание, следил за драмой жизни Толстого…

Кто — то из больших художников сказал: если мое произведение все бранят, значит, в нем что — то есть. Если все хвалят, значит, оно плохо. А если одни очень хвалят, а другие очень бранят, тогда оно превосходно. К Толстому это не подходит. [Это отлично понимал Короленко][224]. О художнике Толстом двух мнений не существует, что же касается Толстого проповедника, мыслителя и, наконец, человека, тут существуют самые разнообразные мнения. Быть объективным при суждении о Толстом с этой стороны — задача не из легких. [Весь мир, затаив дыхание, следил за драмой жизни Толстого… Все это носило характер мирового явления]. Не Все те, кто жили около него, записывали каждое слово его, видели его в самые разнообразные моменты его жизни, проникались [не только уважением и] глубокой любовью к нему, [но и каким — то благоговением]. [Влияние и значение его выросли до такой степени, что весь мир прислушивался к голосу Т.].

Конечно, Толстому — человеку ничто человеческое не было чуждо. И на солнце имеются пятна (в которые, впрочем, Толстой не верил). И не всякий выдерживает испытание огнем и водой. Таким испытанием (своего рода искушением) с нашей, еврейской точки зрения — “еврейский вопрос” является [своего рода испытанием]. Правильно ли и справедливо ли считать отпошс ние к евреям испытанием для всякого человека вообще испытанием отношение к евреям всякого человека вообще и великого человека в частности — это другой вопрос. Но мы, евреи, так настрадались и страдаем, так остро реагируем на ласку, рав — нодушие или ненависть, что для нас “еврейский вопрос” впереди всего. Должен сказать, что не только мы, евреи, так чувствительны к тому, что называется “еврейским вопросом”, но и враги евреев не менее заражены этим. Как курьез расскажу [должен сказать], что в 1901 г[оду] Толстой получил анонимное письмо, автор [которого] пишет ему, что вся слава его основана исключительно на сочувствии евреям и что попробуй он иначе отнестись к “еврейскому вопросу”, вся слава его пропадет!!?[225] [Возможно], что, несмотря на всю бессмысленную лживость и провокационность этого письма, некоторое впечатление оно могло произвести и какой — то след оставить в душе Толстого].

Сам Толстой на вопрос американского корреспондента Бернштейна, как он относится к “еврейскому вопросу”, сказал: “С христианской точки зрения не может быть никаких, ни еврейских, ни польских вопросов. Отношение к людям не зависит от их национальности”[226]. И все — таки даже у великого Льва, очевидно, с молоком матери всосалось было некоторое бессознательное предубеждение против евреев. Конечно, глупо и несправедливо считать Толстого антисемитом, как многие готовы полагать. Таковым он, конечно, не был, [иначе он не был бы Т.], но и к юдофилам мы его не причислим. Для этого надо было бы знать не городскую коммерческую или даже интеллигентскую еврейскую среду, а ту народную бедную массу, которая при всей нищете сохраняла много положительных черт, свойственных еврейскому народу. С этой средой он никогда не соприкасался, не знал ее, не знал ее страданий, ее борьбы за существование и т. п. Зато он часто слыхал о разбогатевших банкирах, о нажившихся купцах, о докторах, адвокатах, музыкантах, зарабатывающих много денег, и т. п. — и все это, конечно, не могло его расположить к евреям, как не располагало и к людям этого сорта у других наций. Кроме того, надо сознаться, что удовлетворить национальное самолюбие нелегко. Как бы не выражаться, все кажется недостаточным. С другой стороны, характер великого человека складывается в такой же мере из его недостатков, как из достоинств. [Поэтому понятно что, когда] на Пасхе 1903 г[ода], открывая газету, я с ужасом прочитал о зверствах кишиневского погрома [227], то (вне себя от горя и отчаянья), переживая весь ужас случившегося, я прежде — всего подумал о Толстом. Кто же, как не он, должен поднять свой голос против таких ужасных событий и крикнуть на весь мир “не могу молчать”, как он это уже раз сделал [потом] по другому поводу[228]. [В 1903 г.] под свежим впечатлением тяжелых переживаний я написал ему горячее письмо, полное скорби и горя, с просьбой отозваться на это событие. Через некоторое время из Ясной Поляны приехал мой коллега пианист А. Б. Гольденвейзер и привез мне письмо, напечатанное на машинке, подписанное “Лев Толстой”. Это собственно был коллективный ответ [на мое письмо и в то же время] на много писем с разных сторон по поводу погрома, который напечатан под заглавием “Ответ еврею по поводу кишиневского погрома” (Гольденвейзер счел нужным как бы защитить Толстого, говоря, что, конечно, он не может отзываться на “всякие события”)[229]. [Легко сказать “всякие события”…]. Ответ меня глубоко разочаровал, да и не меня одного. Все евреи почувствовали в холодном этом ответе отсутствие того, что можно было ждать от Толстого. Это было “рассуждение”, а не крик души […]*, проявление чувства или сочувствия. Я-долго не мог успокоиться после этого о — т–вета;

223

Шор использует термин, обозначавший секту — духоборы, выступавшей против обрядности православной церкви и религиозного догматизма. Толстой покровительствовал этой секте, см. его переписку с писателем Леопольдом Сулержицким (1872–1916): Толстой Л. Н. Поли. собр. соч. В 90 томах. Москва, 1928–1958. Т.71 и 72.

224

Скорее всего, Шор подразумевает статью писателя Владимира Короленко (1853–1921) “Лев Николаевич Толстой" (“Русское богатство”, 1908), в которой гот пишет о Толстом как “зеркале”, отражающем противоречивую реальность, и утверждает, что в этом все крупные достоинства Толстого и не менее крупные недостатки (см.: Короленко

225

По поводу отлучения от церкви Толстой получил не только сочувственные письма, но и увещевательные и даже ругательные, преимущественно анонимные. Об этом письме вспоминает и Гольденвейзер (Ук. соч. C. 58; дневниковая запись от 24 марта 1901 г.): “Л. Н. недавно получил курьезное анонимное, кажется, письмо, автор которого пишет ему, что вся его слава основана исключительно на сочувствии евреям и что попробуй он иначе отнестись к еврейскому вопросу, вся слава его пропадет”.

226

Этот же эпизод, почти слово в слово, мы найдем в дневнике Гольденвейзера (Ук. соч. С.218). Упоминаемый журналист предположительно — Герман Бернштейн, североамериканский поэт и журналист, позднее европейский и русский корреспондент нью — йоркской прессы. Уроженец России, эмигрировавший в 1893 г. Переводчик на английский язык русских авторов, в том числе и Толстого, автор статьи о нем (“Leo Tolstoy”. В книге: “Celebrities of our times. New York, 1924). Известно о посещении им Ясной Поляны

227

Кишиневский погром произошел 6–8 апреля 1903 г. и был одним из самых кровавых погромов, со множеством жертв.

228

Статья Толстого “Не могу молчать!" по поводу смертных казней, написана 31 мая 1908 г. в Ясной Поляне.

229

Речь идет об ответе Толстого Эммануилу Линецкому (р. 1870), зубному врачу из Елисаветграда, который 18 апреля 1903 г. обратился к Толстому по поводу кишиневского погрома. Ответ Толстого (от 27 апреля) был напечатан во многих русских и иностранных периодических изданиях. В конце письма к Линецкому Толстой приписал: “Такое же письмо я послал в Москву Д. С. Шору”. (Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Москва, 1954. Т.74. С.108, письмо № 130). Следующее письмо № 131 адресовано Шору и датированно — 27 апреля 1903 г. Текст аналогичен письму Линецкого, в конце примечание: Ответ на письмо Шора от 24 апреля 1903 г. по поводу кишиневского еврей ского погрома….Он не может отзываться на “всякие события”… — Высказывание, которое Шор приписывает Гольденвейзеру, явный перефраз из письма Толстого: “Требовать от меня публичного выражения мнения о современных событиях так же неосновательно, как требовать этого от какого бы то ни было специалиста, пользующегося некоторою известностью” (С. 107).