Но с тех пор опять на Черной речке стало тихо, черная лодка перестала ездить, и пожарная команда с пожарными в голубых шапочках больше не показывалась, и даже история с Гречем замерла совершенно.
Гораздо позднее я узнала, что зачинщиком и коноводом всех этих неблаговидных шалостей на Черной речке молодых кавалергардских офицеров того времени был известный богач и кутила Савва Яковлев[66]. Случай привел меня даже познакомиться с ним, когда я была замужнею женщиною. Расскажу про эту встречу лучше теперь, чтобы после не забыть. Мы с мужем были так близко связаны с Академией художеств, что никогда не переставали водить знакомство с художниками и всегда интересовались всем, до них касавшимся. Как-то раз мы узнали, что один молодой художник — фамилию его теперь забыла — захворал чахоткой, и чтобы спасти его, оставалась одна надежда отправить его поскорее за границу. На беду художник был беден, стало быть, другим надо было достать ему денег на поездку и лечение? Но, где взять? Думали, думали и решили обратиться к богачу Савве Яковлеву, который, по слухам, охотно помогал бедным художникам. Из мужчин никто не решался к нему идти, говоря: «Нет, нам он не даст ни гроша! Его должна просить женщина, тогда он раскошелится». Выбрали посланницей меня и научили, что ехать к нему на дом неловко, а самое лучшее поймать его в маскараде.
Я послушалась, облеклась в домино и в первом же маскараде в Большом театре подошла к Яковлеву. Он в то время был настоящая руина. Увидя, что я подхожу к нему, он с гадкой улыбочкой оглядел меня с ног до головы и перехваченным, хриплым голосом спросил:
— Ты знаешь, кто я?
Я ответила, что знаю.
— Ты, кажется, порядочная женщина, зачем же ты подошла ко мне? Разве ты не знаешь, что подойти к Савве Яковлеву в маскараде значит потерять свою репутацию.
— У меня есть до тебя дело, — поспешила ответить я и затем смело и горячо стала просить его за несчастного молодого художника. Он выслушал меня с тою же гадкою улыбочкой до конца и потом сказал:
— А, так вот оно что, ты подошла не ко мне, а к мешку с деньгами! А кабы в мешке не было денег, ты оттолкнула бы меня от себя ногой?
— Этот вопрос не к делу! Я подошла не к бесчувственному мешку с деньгами, а к человеку с сердцем и душой, который может помочь ближнему.
— Напрасно. Теперь я денег никому не даю. Я сам умираю. Посмотри, я уже снял свой портрет в гробу. Посмотри, хорош?
С этими словами он вынул из бокового кармана фотографическую карточку, на которой был изображен в гробу под покровом со сложенными на груди руками.
— Хочешь, возьми на память обо мне, — добавил он, протягивая ко мне карточку, — а денег для твоего художника я не дам.
Разумеется, я от него карточки не взяла и, несолоно хлебавши, рассталась с денежным мешком.
После первого лета, проведенного на Черной речке, папеньке она, видно, очень полюбилась, потому что мы жили там и с теми же соседями всякое лето до смерти государя Александра Павловича. Бесцеремонная дачная жизнь, кажется, еще больше сдружила нашу семью с Лобановыми и Гречами, и дружба эта продолжалась много лет. Осенью мы опять перебрались в светлый дом Слатвинского, где папенька пристрастился еще более к рисованию акварелью и гуашью; там он нарисовал много прелестных цветов, птичек и бабочек и, между прочим, нарисовал с натуры портрет меньшей сестры моей матери, Александры Федоровны Дудиной. На этом рисунке хорошенькая тетка моя изображена в ярко лунную ночь, сидящею на подоконнике большого венецианского окна с гитарою в руках. Удивительно эффектно вышли на этом рисунке отблески луны в каштановых локонах тетки и в ее белом платье[67].
66
Яковлев Савва Алексеевич (1811–1847) — штабс-ротмистр Кавалергардского полка. Правнук миллионера Саввы Яковлева-Собакина (1712–1784), владевшего множеством уральских заводов (Невьянским, Шуралинским, Верхне-Тагильским и др.), полотняной фабрикой в Ярославле, золотыми приисками и др. Один из богатейших людей России, С. А. Яковлев был знаменит чудачествами, дикими выходками и оргиями, которые устраивал, в частности, на своей даче на Черной речке. Одно из подобных чудачеств (ритуал, которым заканчивались попойки) стало причиной его смерти. Биограф Яковлева рассказывает: «Саввушка, ощущая порыв ко сну, хрипел: «Гроб!» В это мгновение трое слуг подходили и, взяв Яковлева вместе с креслом, на котором он сидел, относили его к дверям залы; трое других вносили ящики с шампанским, один… нес на позолоченном подносе серебряный гроб, вмещавший в себя ровно бутылку шампанского, другой на подносе же вносил пистолет, порох, пули и пистоны. Яковлев начинал заряжать пистолет… Один из лакеев откупоривал бутылку и выливал ее в гроб. Гость под поднятым над ним пистолетом выпивал гроб до дна и, поцеловав Яковлева, выходил из залы. Если же гость, будучи чересчур нагружен, осушив гроб, падал, то Яковлев, хохоча во все горло, приказывал «подобрать убитого». Это значило, что свалившегося с ног гостя лакеи укладывали в одной из спален, назначенных для гостей».
В последний раз, «как обыкновенно, слуги внесли ящики с шампанским; одновременно с знаменитым «гробом» явились еще два подноса, один с бутылкою шампанского, другой с пистолетом… Яковлев зарядил пистолет пулей и… осушил «гроб»… Затем сказал, обращаясь к своему камердинеру: «Если Угрюмов или Вадковский придут и не захотят «грроба», то я их застрелю вот так!» Потом он быстро повернул дуло пистолета к своему рту, раздался выстрел, и Савва, смертельно раненный, весь в крови, свесился с кресла, успев, однако ж, проговорить то приказание, какое он всегда отдавал: «Подобрать убитого». (Упоминаемый здесь Угрюмов был кузен Яковлева, — доведенный последним до самоубийства; Вадковский был соперником Яковлева в любви к циркачке Людовике Слапачинской.)
Внешний облик Яковлева был мало привлекательным: «…глаза у него были темно-серые, впрочем, совершенно тусклые, прикрытые очками в довольно толстой черепаховой оправе; волосы Яковлев имел темно-каштановые, которые он то стриг под гребенку, то отпускал, не стриг волос по месяцам… Страшное, непомерное употребление вина сделало то, что Яковлев, будучи еще молодым человеком, из худощавого и довольно тоненького превратился в обрюзгшего и не то чтобы разжирел, а сделался каким-то опухлым, раздутым» (