Скоро приехала в наш дом Елена Николаевна Геммер, которая, несмотря на свою дурноту, полюбилась всему нашему семейству и с самых этих пор до старости своей не переставала быть нашим другом и самым близким существом в нашем доме.
Хотя сестра Лизанька, по случаю болезни глаз, еще не могла заниматься науками, но все-таки далеко усола от меня вперед (в 1825 г. мне было восемь лет), и идти с нею наравне по учению я не могла еще.
Меня покуда понемногу учила русской грамоте сама маменька. Я только болтала по-французски довольно бойко, потому что отец мой и тетя Надя почти всегда говорили на этом языке, а я, как великая обезьяна, прислушивалась и переняла… а учиться настоящим манером я начала только с m-elle Helene, но так как она была еще очень молода (ей минуло только 17 лет), то маменька тут же пригласила и самого m-r Lioseun давать Лизаньке уроки французского языка. Он тоже привязался к нашему дому, как верная собака, с превеликим удовольствием исполнял все маменькины поручения и даже помогал ей по хозяйству. С этим симпатичным, наивным швейцарцем я познакомлю читателя после, а теперь мне придется рассказать еще много событий, которым я большею частию была сама очевидицей.
Осень 1825 года прошла у нас в доме довольно тихо. Наша поездка в Гапсаль стоила папеньке довольно дорого, и потому он поприжался немного до новых получений, но зимой ему захотелось отпраздновать новоселье, чтобы повеселить свою молодежь и добрых знакомых. Тогда он объявил дядям и теткам, моим, что устроит у нас маскарад. Радость была великая! Сейчас же, под предводительством папеньки, вся семья наша принялась за дело. Он начал придумывать, кого как нарядить, и рисовал костюмы, а дамы по его рисункам шили их очень хорошо и верно; дяди мои тоже что-то мазали и клеили… Отец и нас не забыл: Лизаньке сделали костюм французской пейзанки[93], а мне шотландский — клетчатую юбочку и берет с петушьими крашеными перьями. Отец мой работал больше всех и другим помогал, и сам готовил к этому дню много новых, своей работы, интересных фокусов, которые он умел так ловко и занимательно показывать… Так как все эти приготовления делались дома и своими руками, то хлопот у всех было «полон рот». И даже все комнаты наши сделались непроходимыми.
Наконец, желанный день маскарада настал: квартиру нашу ярко осветили, мы все — большие и малые — нарядились и ждали гостей. Скоро набралось к нам множество масок. По словам теток, многих из них пригласил сам папенька, многие назвались сами, а были, говорят, и такие, которые под прикрытием масок приехали незваные…
Маскарад начался в зале танцами. Танцующие дамы состояли больше из классных дам и пепиньерок[94]Смольного монастыря, с которыми тетки мои подружились, потому что второй брат их, Федор Федорович Дудин, был преподавателем русского языка в Смольном и недавно женился на одной из классных дам, Надежде Александровне Храповицкой; чрез нее и завязалось это новое знакомство. В то время из молоденьких пепиньерочек особенно хорошеньких собой было две: Машенька Ашемберг, которая, еще учась в Смольном, от головных болей поседела вся добела; с розанами в густых серебряных волосах 18-ти летняя красоточка, в костюме маркизы, была очень оригинальна. Да еще, юный предмет всеобщих поклонений, Тереза Гармсен кидалась всем в глаза своею цветущею красотою. Впоследствии Тереза Ивановна была замужем за Николаем Ивановичем Юханцевым. Да и много еще хорошеньких личек украшали собой наш маскарад.
Дяди и тетки мои оделись королями и дамами четырех мастей карт, спины их были покрыты какой-то материей, разрисованной под карточный крап; необыкновенно хороши и верны вышли их костюмы. Гости наши тоже прекрасно были замаскированы: только папенька остался в своей черной бархатной блузе с ременным поясом.
В восьмом часу все уже были в сборе. В приемной из передней в залу стоял хор военных музыкантов и, по сигналу отца моего, грянул польский, и все замаскированные из залы поплыли парами по всем нашим комнатам. Вид польского был прелестный! В то время, как польский проходил по гостиной мимо папеньки, кто-то из танцующих шепнул ему на ухо:
— Граф, знаете ли вы, что у вас сегодня в гостях шпион Элькан![95]
Этого было довольно! Папенька весь вспыхнул и, как только окончился польский, начал убедительно просить гостей своих снять маски. Все сейчас же сняли; один только маркиз в сером французском кафтане ни за что не хотел снять своей. Тогда отец мой разгорячился еще больше и громко при всех сказал ему:
94
Пепиньерки — воспитанницы старшего, педагогического, класса Смольного института, которые выполняли некоторые обязанности классных дам. В праздничные дни им дозволялось уезжать к родным.
95
Элькан Александр Львович (1786–1868) — чиновник департамента путей сообщения. Театральный критик и переводчик. Агент тайной полиции, затем III Отделения. Один из наиболее колоритных персонажей Петербурга 1820–1860-х гг. «Почти не было ребенка, — писал о нем К. Касьянов, — который бы не знал, что под именем «Элькана» известен сутуловатый, темно-русо-кудрявый, гладко выбритый, румяный, с толстыми ярко-красными губами, с огромными, всегда оскаленными белыми зубами, смеющийся, веселый, постоянно чему-то радующийся господин в очках с черною оправою, встречаемый повсюду и почти одновременно, вечный посетитель театров, концертов, маскарадов, балов, раутов… загородных поездок, зрелищ всякого рода и сорта, господин-юла, неутомимый хлопотун, исполнитель возможных и невозможных (для деликатных и уважающих себя людей) поручений, всеобщий фактор, сводчик, знакомый всему Петербургу… — владеющий превосходно французским, немецким, английским, польским и итальянским языками, умеющий болтать и на многих других языках; что же касается русского языка, то этот протей говорил на нем так чисто, так приятно, как не умеют говорить даже многие коренные русские люди; он знал все оттенки русского языка, все особенности, тонкости, все поговорки, все пословицы, все русские местные присловья, подражал всем акцентам, цокал, чокал, говорил на «о», на «а», на «е», на «я», смотря по тому, с представителем какой именно местности ему приводилось говорить. Он обладал самыми энциклопедическими познаниями: не существовало той науки, того искусства, которые не были бы ему известны, конечно, поверхностно».
Элькан был постоянным объектом карикатуристов Неваховича, Тима, Степанова и др. Характерную фигурку его можно было, увидеть изображенной на вывесках, на ламповых абажурах, на фарфоровых чашках. Какой-то предприимчивый торговец фаянсовой посудой пустил в продажу ночные вазы с довольно схожим портретом Элькана. Их продажу скоро-воспретили, т. к. он был изображен в форме государственного чиновника, но сам Элькан успел приобрести несколько экземпляров и потом продал их в своем приятельском кружке за десятикратную стоимость. Были в ходу также гутаперчевые статуэтки Элькана: одна, изображавшая его в светло-коричневом рединготе, со шляпою и зонтиком в руках, а другая в виде популярной в то время танцовщицы Юлии Пастраны: в андалузском костюме, с голыми ногами, выделывающими какое-то замысловатое па. «Ежедневно можно было видеть Элькана у витрины магазина, поясняющего всласть проходящим на всевозможных диалектах и с самыми забавными ужимками и кривляньями, чья это статуэтка; при этом он рекомендовал свою личность и старался завязать с вами знакомство, что ему часто и удавалось» (Касьянов. С. 230–232).
Послужил прообразом Загорецкого в «Горе от ума» А. С. Грибоедова и Шприха в «Маскараде» М. Ю. Лермонтова. Был также выведен в повести Т. Г. Шевченко «Художник».