В этот огромный резервуар нищеты, голода и горя брошены миллионы людей.
— Наш порядок придет через коммунизм,— говорит с окончательной уверенностью молодой безработный, за организацию коммунистической ячейки прогнанный с завода.
Но попадаются и такие, как этот вот безработный приказчик:
— Schlimm,— говорит он (это — его любимое слово).— В Германии — плохо. Музолини (обязательно это «з» у немцев) навел хороший порядок в Италии, а у нас — плохо, schlimm. Порядок придет через Адольфа Гитлера.
Ему обещана фашистами работа, и он несет уже в себе все возможности для нее.
У вокзала стоит газетчик с пачкой «Фелькишер Беобахтер». Если покупатель — фашист, то — поднятие рук, «Heil Hitler!» — и только потом пфенниги и газета.
— Как стыдно! — говорит ему, подходя, большой, раньше, наверное, толстый, но теперь осунувшийся немец.— Продался, собака!
— Когда жрать нечего...— отвечает газетчик настороженно.
— У меня шестеро,— не отстает бывший товарищ газетчика,— а у тебя двое.
Газетчик молчит. Двое! Молодая жена, которая каждый вечер убеждала, плакала, настаивала, ругала, грозила самоубийством. Молодая жена и ребенок. Жена и устроила ему эту работу тут, у вокзала.
— Что ж, убивать меня будешь? — спрашивает его бывший товарищ.
Газетчик молчит. Долго ли выдержит он? Еще можно бросить пачку газет и вернуться к прежним товарищам, к настоящим надеждам, в то будущее, которое он строил вместе вот с этим не отстающим от него отцом пятерых детей. Или обмануться обещаниями гитлеровцев и не видеть того, что они делают,— стиснув зубы и закрыв глаза, бить бывших товарищей? Долго ли выдержит он? Или, может быть, он уже конченый человек? История революций знает много предательств и ренегатств.
Бывший товарищ, плюнув, отходит от него, как от прокаженного.
«Heil Hitler!» — и прохожий протягивает газетчику пфенниги.
«Heil Hitler!» — и газетчик дает прохожему фашистскую газету.
«Heil Hitler!» — и уже молодцы в форме пытаются выкинуть еврея-рабочего на полном ходу из поезда подземки. Они действуют по программе (пункт 4): «Kein Jude kann Volksgenosse sein»[3] . Есть еще более выразительный лозунг на этот счет: «Nieder mit Juden!» — «Бей жидов!». Вон инородцев и иностранцев! Германия — для немцев! Общность интересов, классовая солидарность международного пролетариата, Интернационал — все это вздор! Бей всякого, кто утверждает это! Бей коммунистов, «красных убийц», врагов немецкого народа!.. Мы требуем единения всех немцев... Великая Германия... «Volksgenosse kann nur sein wer deutschen Blutes ist»[4] . Что-то слышится знакомое?.. Да, это весьма похоже на русское черносотенство.
Еврей борется при испуганном молчании обывателей в мягких шляпах, он добрался до остановки и выскакивает на платформу. Полиция ничего не замечает. Это — в центре города, в центре Берлина, днем.
Этим молодцам уже разрешена форма. Группами — всегда группами — ходят они по Берлину в полной форме, новенькой, заготовленной и розданной, несмотря на нищету и голод. Они напоминают молодцов из «батальонов смерти» русского семнадцатого года: кепи, гимнастерка, даже шнурки, как у тогдашних вольноопределяющихся, только на рукаве не череп, мгновенно покорявший романтических барышень, а фашистский знак. И есть немало среди них тех, кто в Берлине, в Мюнхене — в девятнадцатом и прочих годах — убивал и расстреливал революцию.
«Heil Hitler!» — и в Берлине открывается фронт, моабитский фронт, с которого ежедневно поступают сводки: «убито столько-то, ранено столько-то».
Двенадцатый час ночи. Шофер отказывается везти на Моабит, другой — тоже: последняя ночная сводка с фронта пугает их. Третий шофер довозит нас до больницы, адрес которой называет моя спутница, журналистка.
— Здесь — ничего, дальше — опасно,— предупреждает шофер, отъезжая.