Итак, я долго торговался о системе работы, но Жорж мне своим зычным голосом доказывал, что иначе быть не может, и, по справедливости, будучи работодателем, он никак не хотел согласиться на равноправие. Он говорил, что «всякий резвится по-своему, и никто и никого ни к чему не принуждает». Когда он говорил, его манера и жестикуляция могли и насмешить, и привести в восторг. Он хлопал ладонью, повернутой вверх, о ладонь и ежесекундно делал три-четыре шага вперед и назад. Ему хотелось очень, чтобы я работал. Я согласился. Мы приступили к делу (первая моя декоративная работа). Хотя я принялся за нее охотно, работал все же с некоторой проволочкой, приходил позднее его и вел себя, как Жорж говорил, то есть скорее ругался, «как барин». Слово, которое и тогда было очень оскорбительно. Однажды разговор дошел до того, что мы схватили по ручнику (длинная кисть), макали их во все горшки с разными красками и устроили дуэль. Не было никаких сил у окружающих остановить нас, и мы разукрасили себя так, что никакая самая пестрая птица не могла бы с нами посоперничать. Темпераменты!
Наши друзья, которые были здесь, в том числе брат Жоржа А. Б. Якулов, модный адвокат, занимавшийся в то время скульптурой, совершенно умирал со смеху, а один маляр кончил тем, что едва дополз до уборной (это было после изрядно выпитого кахетинского вина). Завершилось тем, что в таком виде нас вместе сложили на извозчика поперек сидения и также вместе положили на одну постель в квартире Якулова. Они тогда занимали большую квартиру, и все братья (их было трое) жили вместе, и читатель пусть сам представляет себе картину, которая была тогда, когда Жорж, проснувшись, первый неистово хохотал и будил меня.
Не теряя связи с Ларионовым, я непрерывно вел работу как по отработке общего стиля предстоящей выставки, так и в организационном смысле. Очень остро стоял вопрос о наименовании выставки, и мы с Ларионовым долго и много придумывали целый ряд названий, соответствующих содержанию, и, наконец, решили назвать ее «Бубновый валет»[37]. Это не символизировало ничего, а скорее вызвано было лишь тем, что в то время было слишком много разных изощренных, претенциозных названий: «Венок-Стефанос»[38], «Голубая роза», «Золотое руно» и т. д. Да и в самом деле, что может быть нелепее бубнового валета. Я сам, первоавтор этого названия, долго колебался и волновался, пока более решительные товарищи, и главным образом Ларионов, не взяли верх.
Итак, «Бубновый валет». Однако этому «Бубновому валету» суждено было сыграть большую роль в истории нового русского искусства. Но дело стало сложней, когда приступили к организации самой выставки. Нужны были деньги, которые в те времена не так легко было достать: все культурные начинания по большей части были в руках меценатов, обладающих толстыми карманами. К одному из таких пришлось обратиться и нам. Собственно, меценатом он не был. Это был некий Лобачев[39], вылощенный купчик с французско-охотнорядской хваткой, который после убедительных доводов с моей стороны дал согласие субсидировать нашу первую выставку «Бубнового валета». Согласился он, конечно, из чисто тщеславных побуждений, надеясь таким образом составить себе прочное и почетное положение в кругах московской плутократии, подобно Рябушинским[40], Морозовым[41] и пр. Он явился к нам на первое организационное собрание, кажется, если мне память не изменяет, в смокинге. Плоский диск лица, пенсне, скрывавшее довольно большие, но маловыразительные глаза — одним словом, внешность, как сказал бы Гоголь, «не то чтобы очень отвратная, но и радости особой не возбуждающая». Держался развязно, при удобном и неудобном случае стучал громко об стол своим десятикаратным перстнем, который носил на указательном пальце. Он много наобещал: и покупку картин, и щедрое субсидирование выставки, но на деле, как мы потом увидели, оказалось совсем другое, хотя он тут же вручил Н. Гончаровой, представившей первый эскиз обложки каталога, 25 рублей. На художников он произвел впечатление неопределенное, а Ларионов не был спокоен за будущую работу этого «мецената».
Но вернемся к выставке[42]. Много приготовлений, много волнений. Я заканчивал работы, обрамлял картины, крыл их лаком. На мне, как секретаре и посреднике, лежало много обязанностей. Лобачев, как я уже говорил, на деле оказался не очень исполнительным в смысле принятых им на себя обязательств, и мне приходилось тратить много нервов и энергии, чтобы понуждать нашего «мецената» на их добросовестное выполнение. Он очень скупо давал деньги на нужды выставки. В то же время так тщательно обставил наблюдение за кассой будущих поступлений, что даже посадил своего казначея — некоего Пульфера, своего прихлебателя, которого он привез из Германии или Бельгии. Тот, конечно, принял предложение и вел себя довольно беззастенчиво, чем очень раздражал всех художников. В конце концов к «меценату» Лобачеву создалось среди художников отношение самое отрицательное, и мы не знали, как довести дело до конца и с ним развязаться. Мои товарищи часто меня упрекали за то, что я был инициатором его привлечения.
37
В настоящее время в искусствоведении принята версия об авторстве Ларионова. См., напр.:
38
Выставка «Стефанос» («Венок») была организована М. Ларионовым в доме Строгановского училища (на Мясницкой) и проходила с 27 декабря 1907 по 2 февраля 1908 г. В ней принимали участие Бурлюки (Давид, Людмила и Владимир), Н. Гончарова, М. Ларионов, Г. Якулов, А. Лентулов и др. молодые художники. Выставка вызвала много критики: «К семье Бурлюк примыкает г. Лентулов со своей ремесленной живописью…» (см.:
39
Лобачев Сергей Аполлонович — муж сестры Марии Лентуловой Е. П. Лобачевой. Убытки С. А. Лобачева составили около 5000 рублей. За время работы выставки было продано 1836 билетов, при том, что выставку посетило около 5000 человек. На выставке «Бубнового валета» 1910–1911 гг. портрет С. А. Лобачева «с орхидеей в петлице» был представлен под № 119 (по каталогу выставки), в настоящее время местонахождение неизвестно.
40
Рябушинские — знаменитая династия российских предпринимателей. Начало деятельности было положено в 1830-х гг. калужскими крестьянами-старообрядцами, братьями Василием и Павлом Рябушинскими. К началу XX в. клан Рябушинских владел многомиллионным состоянием, текстильными мануфактурами («Товарищество мануфактур П. М. Рябушинского с сыновьями»), «Банкирским домом братьев Рябушинских», в 1916 г. основали автомобильный завод Акционерного московского общества (АМО). Пользовались огромным политическим и финансовым влиянием.
Один из восьми братьев — Степан Павлович Рябушинский (1874–1942) был известнейшим коллекционером икон.
41
Морозовы — династия старообрядцев, купцов и предпринимателей, не менее могущественная, чем Рябушинские. Основателем династии считается крестьянин Савва Васильевич Морозов, в 1820-х гг. открывший Никольскую и Богородскую мануфактуры. К началу XX в. четыре ветви рода Морозовых создали промышленную империю, были соучредителями Московского купеческого (Москва) и Волжско-Камского (Санкт-Петербург) банков. Морозовы были известны своей культурной и меценатской деятельностью, самый знаменитый представитель фамилии на этом поприще — Иван Абрамович Морозов (1871–1921), собравший исключительную по ценности коллекцию французской живописи.
42
Выставка проходила с 10 декабря 1910 по 16 января 1911 г. В ней приняли участие 38 художников из России, Германии и Франции, было представлено 250 работ.