Работы, показанные мною на этой выставке, еще продолжали питаться истоками работ 1913 года, вышеописанных, но из новых методов следует указать на картину «Звон», где изображен «Иван Великий» в скошенных формах, в центре которых — колокол, раскачиваемый двумя людьми. Вокруг всего сооружения — волнообразные плоскости, передающие чувство звука — гула, и повторяемые отдельные формы композиции в виде натянутых струн дают впечатление органа или гигантских гуслей. Вся вещь эмоционально насыщается чисто музыкальными построениями и не является заурядной и по мысли, и по тому, как она выполнена. Другая картина — «Купанье» изображает женщин обнаженных и полуобнаженных на пляже. Тут же купаются лошади и на первом плане две гончих собаки. Вся вещь распещрена всеми самоцветами красок и ярких стекляшек и является кульминацией моих поисков в области цветодинамики, если можно так определить. «У Иверской» с ее золото-синим куполом с золотыми звездами я нарочито применил наклейки из материи в виде человеческих фигур как контрастирующий материал. Эта вещь долгое время висела в залах Третьяковской галереи, до тех пор, пока под знаком борьбы с формализмом не сняли все, что вызывало в этом смысле подозрения. «Автопортрет»[168] изображал меня в стиле старых икон, что вызвало в печати бурю негодования и даже угрозы чуть не высылки из Москвы за неслыханное кощунство и глумление над святыней.
На выставке 1915 года, в которой участвовали вернувшийся с фронта Ларионов и Гончарова и которую устраивал, кажется, на свои средства некий К. В. Кандауров[169], был забит последний гвоздь в крышке гроба всему левому, что шло под знаком экспериментов. Боже, чего там только не творилось. Ларионов за неимением, конечно, работ притащил на выставку груду картона и за ночь до открытия наворотил каких-то кругов и призм на стене, к которой был приделан страшно шумящий вентилятор: его предполагалось пускать в ход во время посещения публики[170]. Татлин пресловутый навешал ряд деревянных дощатых конструкций, покрытых жестью, а по полу набил жестянок, чтобы зритель, распоров себе сапог или платье, остановился хоть на минуту посмотреть на творчество Татлина[171]. Беспардонность Бурлюков[172] дошла до апогея шарлатанства и страсти, с которой эти, так сказать, обестоварившиеся в профессиональном смысле искусства, улюлюкали и срывали работу серьезно работавших, в соседнем зале развесивших свои работы Кончаловского, Машкова, Куприна, Рождественского, Фалька и мои[173].
Но, к счастью, нам удалось убедить устроителя выставки закрыть ее. Таким образом, это возмутительное хамство распоясавшихся провинциалов не стало достоянием широкого зрителя. Приходится радоваться, что нам удалось таким образом избавиться раз и навсегда от такого соседства, и уж ни с Бурлюками, ни с Ларионовым мы никогда не сталкивались и не встречались ни на одной выставке, ни в СССР, ни за границей. Что такое Ларионов и что такое Бурлюки я уже описывал, и еще к тому, что я о них писал, следует прибавить, что в искусстве есть такая своя специфическая репутация, иногда весьма здорово мешающая серьезно разобраться в творчестве того или другого обладающего подобной репутацией художника. И нередко, если художник не превозмогает себя и не в состоянии отказаться от увлечений и нащупать, наконец, серьезную линию искусства, если он продолжает под видом футуроновизны кривляться и доказывать, что вне его понимания вещей уже мир как таковой перестает существовать, то его звезда катится за горизонт его деятельности и он просто исчезает.
Предчувствуя недобрые времена, они предусмотрительно ретировались за границу. Ларионов живет в Париже. Он крутился некоторое время возле Дягилева, совершенно бросил искусство и, говорят, живет бродяжьей жизнью, находя предпосылку в жизни индийских факиров и йогов, пытаясь убедить окружающих, что он вовсе не простой лодырь или уличный бродяга, а что в его ничегонеделании есть высшая субстанция мысли и кульминация всего человечества и что он, Ларионов, есть, что ли, изначальное «я» этого «социально полезного» мировоззрения. А он, во всяком случае, талантлив. В его работах помимо остроты есть высокий вкус и понимание искусства.
Наоборот, Бурлюки никогда не проявляли в своих увражах признака дарования. Их шумливость и крикливость, их бунтарство — это тот заслон, за который они прятали свои убогие полотна, стараясь как можно меньше раскрывать перед зрителем скудные по мысли и по качеству свои творения, не соблазнившие за всю их шумливую деятельность ни одного из людей, даже больших охотников до самой сногсшибательной левизны. И я не раз был свидетелем, как Бурлюк навязывал свои вещи попавшему в его лапы меценату, удерживая его за рукав и назначая цену (он был скромен в оценке своей работы) 100 р., доходя до 5 р. Но и тогда меценат категорически отказывался, и Бурлюк отходил от него, пряча свое лицо за уродливым лорнетом и ворча ему вслед: «Что бы вы думали? Конечно, да он же ничего не понимает».
168
«Вот полотно, скромно озаглавленное „Le grand peintre“ (автопортрет). На полотне — то ли сумбатовский „джентльмен“, вырядившийся по случаю святок, то ли беспутный купец Хлынов из „Горячего сердца“. Туп, пестр и явно нетрезв».
169
Выставка живописи 1915 год. М., 1915. На обороте титульного листа есть надпись: «Выставка организована К. В. Кандауровым».
170
«На пространстве стены, отведенном Ларионову, случайно оказался электрический вентилятор. Кто-то пустил его в ход. Ларионова позвали полюбоваться этим новым эффектом его сооружения, и он остался весьма доволен и прицепил к вентилятору еще веревки и палки. … Администрация помещения потребовала тогда удаления всех „вещей“, явно не художественного характера…».
В каталоге «Выставка живописи 1915 год» указаны следующие работы М. Ф. Ларионова: Голова старика (№ 59а); Портрет Н. Гончаровой (№ 596); Портрет Н. Гончаровой (№ 60); Железный бой (№ 60а); Цирковая наездница (№ 61); Женщина на бульваре (№ 62); Константинополь (эскиз) (№ 63); Мертвая натура (№ 64); Мертвая натура (№ 65). (№ 6065 — Пластический лучизм.)
171
«Экспонат Татлина на этой выставке состоит из белой доски, жести, карниза, стеклянного полуцилиндра и еще чего-то. …и вот последнее слово — татлинский „рельеф“».
В каталоге «Выставка живописи 1915 год» работы В. Татлина не указаны, вероятно, выставлялись вне каталога.
172
«Без стремления к скандалу футуристы не могут обойтись, и еще на лестнице обращает внимание огромное панно, на котором прикреплены: старая туфля, кусок казанского мыла с визитными карточками Бурлюка, французская булка, колодка для ботинок и прочее».
В каталоге «Выставка живописи 1915 год» указаны работы В. Д. Бурлюка: Голова старика (№ 8); Проект картины (№ 9); Эскиз (№ 10); Д. Д. Бурлюка: Путешественница русских железных дорог (№ 11); Купальщицы (№ 12); Пустынник и нимфа (№ 13); Пейзаж (этюд) (№ 14); Пейзаж (этюд) (№ 15); Панно (№ 16).
173
В каталоге «Выставка живописи 1915 год» указаны работы: П. П. Кончаловский. Добрыня Никитич — мотив ковра (№ 51, собств. М. Ф. Якунчиковой); И. И. Машков. Nature morte (№ 91, собств. А. П. Ланговского), Nature morte (№ 92–95), Пейзаж (№ 96), Пейзаж (№ 96а–96д), Портрет (№ 97), Без названия *** (№ 98); А. В. Куприн. Nature morte (№ 52–57); Пейзажи (№ 58–59); В. В. Рождественский. Без названия *** (№ 134а). Р. Р. Фальк. Девушка в тюрбане (№ 147), Портрет художника (№ 148), Мужской портрет (№ 149), Женский портрет (№ 150), Натурщица (№ 151), Крымские виды (№ 152–153), Цветы (№ 154), Цветы на зеленом фоне (№ 155), Nature morte с кактусом (№ 156), Nature morte (№ 157–160). А. В. Лентулов. Звон (разрешение проблемы великого российского декоративного искусства) (№ 69), Le Grand Peintre (автопортрет) (№ 70), Небосвод (№ 71), Победный бой (№ 72), Солнце (№ 73), Автограф (№ 74).