Романтика такого зрителя не знает более изысканного типа, как закат или восход солнца. Левитан говорил, что ему надоели московские эстеты из московской плеяды богатеев со своими советами насчет голубых озер и закатов. В портрете эти знатоки требуют, конечно, в первую очередь сходства, прикрас и чтобы объект был «как живой». Только один Мамонтов[183] отважился остановить Врубеля на незаконченном портрете, воскликнув: «Да, Михаил Александрович, вы правильно подчеркнули во мне нечто демоническое». Врубель, конечно, ничего демонического не подчеркивал, но рад был бы случаю прервать не особенно увлекавшую его работу.
Массовый зритель любит смотреть исторические события. С этой точки зрения рассматривают Сурикова, «Боярыню Морозову». Василий Иванович Суриков однажды, проходя мимо своего грандиозного труда, остановился и в присутствии меня и еще кого-то, не помню, сказал: «Аристарх Васильевич, все приписывают этой вещи историческое значение, но мало говорят о живописных ее качествах». Конечно, она, образно говоря, историческая картина. Вот боярыня, знаменитая поборница старых обрядовых законов, за что даже пострадала. Вот московские улочки. История говорит, что ее везли в розвальнях. Вот и все. Но разве не интересно знать, что первоисточник, начало этой вещи связано с удивительно простым явлением — с черной вороной на белом снегу? Это ведь не легенда, это я вам говорю: черная ворона это и есть боярыня Морозова. Она и по образу, и по колориту есть прямая родня этой вороны.
Любят смотреть картину Репина «Иван Грозный убивает своего сына». Здесь налицо кусок самой фальшивой истории плюс душераздирающее изображение крови на виске у сына. Худшая вещь Репина! Его ряд прекрасных портретов и этюдов нисколько не волнует зрителя. Одна из популярных картин «Княжна Тараканова» пленяет зрителя, особенно впервые попавшего в Третьяковскую галерею. Из этих примеров можно сделать ясный вывод, что живопись есть фактор, до сих пор не разгаданный не только неискушенного уровня зрителем, но и так называемыми знатоками искусства.
Знатоки искусства не могут определить с точностью ценность того или иного направления, или уклона той или иной группировки художников, или их ошибки. Можно ли отрицать значение Сезанна, собравшего в своем искусстве все, что было лучшего во всей мировой классической живописи? И именно благодаря тому, что Сезанн не шел ни на какие уступки, исходящие не из его сознания, более того, он даже презирал Клода Моне и всех импрессионистов за присущий их искусству натуралистический уклон, хотя часто и говорил, что завидует Клоду Моне за то, что тот умеет писать облака. Любопытно, что Сезанн, не давший ничего, кроме этюдов, натюрмортов и этюдов купальщиц, всю жизнь стремился к картине и все же ее так и не написал. Странно также сознавать, что более ранние эпохи имели более просвещенных и более искушенных зрителей — ценителей искусства.
Что же касается наших дней, то, как ни странно, чем более образованный и просвещенный в области науки, литературы, музыки зритель, тем банальнее и пошлее его отношение к живописи. Наоборот, такие ценители искусства, как Исаджанов Исаджан Степанович[184], который собрал блестящую галерею русской школы, начиная от мастеров Союза русских художников и «Мира искусства» и кончая «Бубновыми валетами», этот Исаджанов не обладал ни высоким образованием, ни высокой культурой. Но он был богато одарен и от природы обладал тончайшим вкусом. Его умение отличать лучшие вещи просто вне конкуренции. Он, между прочим, также неплохо разбирался в литературе и музыке, посещал почти все концерты. Галерея его стараниями вредных деятелей вроде искусствоведа А. М. Эфроса[185] была развеяна по разным городам без учета и без пользы для музеев этих городов. И. С. Исаджанов имел небольшую фабрику, которая давала ему возможность экономно собирать средства, которые он целиком тратил на пополнение своей прекрасной галереи, для которой он снял большой дом на С. Басманной улице как раз в начале Октябрьской революции. Эта галерея просуществовала до 1923–1924 года под названием Музея им. А. В. Луначарского, пока не подверглась вышеописанному неумному и никому не нужному разгрому.
183
Мамонтов Савва Иванович (1841–1918) — крупный российский промышленник и меценат, театральный и музыкальный деятель. Владелец и строитель крупнейших железнодорожных магистралей России, главный акционер общества Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги, Товарищества Невского механического завода, Общества Восточно-Сибирских чугуноплавильных заводов. Приобрел известность как щедрый покровитель художников и артистов. В 1885 г. основал на собственные средства Московскую частную русскую оперу, действовавшую до осени 1904 г. В 1870–1890-х гг. его имение в Абрамцево было центром художественной жизни России. С. И. Мамонтов имел прекрасный оперный голос (учился пению в Италии, где ему предлагали выступать на профессиональной сцене), был талантливым живописцем и скульптором.
184
Исаджанов Исаджан Степанович (1872–1937) — предприниматель и коллекционер. Начал собирать коллекцию в 1900-х гг., покупая картины преимущественно на выставках и лично у художников, со многими из которых был близко знаком. За несколько лет его коллекция превратилась в серьезное и ценное собрание современной живописи.
В 1919 г. его коллекция была национализирована (206 картин и этюдов, иконы, скульптура), на ее основе создан VII Пролетарский музей им. Луначарского, расформированный в 1928 г. Около 30 картин из собрания Исаджанова находятся в ГТГ, остальные — в музеях разных городов России.
185
Эфрос Абрам Маркович (1888–1954) — искусствовед, литературовед, театровед, переводчик. С 1911 г. выступал как художественный критик, эссеист. В 1917–1929 гг. — музейный работник. С 1929 г. основной формой деятельности Эфроса стала литературная работа. Автор книги «Профили» (М., 1930). С 1932 г. был членом редакционного совета издательства «Academia». Член Союза писателей и Союза художников с момента их основания.
В 1937 г. обвинен в антисоветской агитации и выслан из Москвы. После возвращения в Москву в 1940–1941 гг. преподавал в МИИИ. С 1944 г. — старший научный сотрудник Института истории искусств АН СССР и профессор (с 1945) кафедры истории театра в ГИТИСе и в Школе-студии МХАТ. В 1950–1954 гг. жил в Ташкенте, был профессором местного театрального института.