Перес сердито сказал: «Кто же знал (что там происходило)?»
Шарон ответил: «Согласно отчетам Красного Креста, в дни этой массовой бойни наши корабли не дали войти в порты Израиля судам с медицинской помощью… Вы выстраивали с маронитами отношения, а мы только следовали им… Вы также помогали им после этой трагедии. Тогда мы вас ни в чем не упрекали. И я бы не поднял этот вопрос сейчас, если бы вы не вели себя так, как ведете… Вы, господин Перес, после того, что произошло в Тель аль-Заатаре, не имеете никакой монополии на мораль».
Смысл угрожающего тона Шарона был вполне прозрачен. Один из его помощников намекнул лидерам Рабочей партии, что если они потребуют официального расследования бойни в Сабре и Шатиле, секретные документы об их роли в событиях в Тель аль-Заатаре сразу же попадут в иностранные СМИ. Волна критики со стороны Рабочей партии моментально сошла на нет.
Протесты общественности нарастали по мере того, как с каждым днем росло официальное число израильских потерь. Демонстрации происходили возле резиденции премьер-министра. В ходе них протестующие выкрикивали лозунги и несли плакаты, осуждающие Бегина и Шарона. На огромном плакате, обращенном к резиденции премьера, демонстранты ежедневно обновляли цифры погибших в позорной войне Шарона израильских солдат.
Казалось, что Шарона протесты сограждан не трогают, однако Бегин переживал их тяжело. Он все глубже погружался в состояние, которое потом приведет его к клинической депрессии, постепенно утрачивая способность и желание общаться со своим окружением и почти полностью отрезав себя от аппарата управления страной.
«Я видел, что Бегин как будто бы усыхает, замыкаясь в себе, – говорил Нево. – Он понимал, что Шарон обманул его, что он попал в трясину помимо своей воли. Военные потери и протесты убивали его. Этот человек был очень чувствительной личностью, возможно даже слишком чувствительной»[718].
Его психологическое состояние ухудшилось настолько, что помощники воздерживались от сообщения ему плохих новостей, боясь, что это может подтолкнуть его к краю[719].
«Я тоже видел его в период заката, – сказал Наум Адмони, ставший директором “Моссада” в сентябре 1982 года. – Я начинаю доклад и через несколько минут вижу, что глаза у него закрываются, и я не знаю, слушает он меня, заснул или бодрствует. Я спрашиваю Азриеля (Нево), помощника премьера по военным вопросам: “Мне продолжать говорить или остановиться?” Мы не рассказывали об этом никому. Но все всё знали. Все прекрасно понимали ситуацию»[720].
Тем не менее, хотя почти все в окружении Бегина знали, что он еле работает, не говоря уж о том, чтобы соответствовать требованиям к руководителю страны военного времени, вместо того чтобы сместить его, все как один решили его «прикрывать», а его помощники целенаправленно утаивали правду о его состоянии от израильского общества[721]. Секретари в канцелярии продолжали ежедневно печатать его рабочий график, но он был пустой. «И чтобы скрыть этот факт, я приказывал им засекретить график грифом “Совершенно секретно”, чтобы никто не мог заглянуть в него», – говорил Нево, добавляя, что был уверен в том, что он и другие ответственные сотрудники секретариата премьера были преступниками, совершавшими серьезное преступление[722]. «Вы не можете скрыть тот факт, что премьер-министр фактически не функционирует, и делать вид, что он работает. Это вызывает в памяти ассоциации с какими-то отсталыми режимами».
Теперь, когда Бегин практически отсутствовал, Шарон мог делать с армией все, что пожелает. На самом деле в течение того особого периода Шарон фактически неконституционно, но эффективно управлял страной, не имея никаких сдержек. Он даже взял под свой контроль «Моссад», хотя формально разведка входила в юрисдикцию премьера. «Практически он стал главнокомандующим в армии, отдавая приказы через голову начальника Генерального штаба Эйтана, – вспоминал Авием Селла, начальник оперативного управления ВВС Израиля. – Никто не мог сравниться с ним по объему власти»[723].
«Шарон обычно доминировал на заседаниях (кабинета), – свидетельствует Адмони. – Он никогда не вдавался в детали и не сообщал полной информации ни на пленарных заседаниях, ни на совещаниях “малого кабинета” (который принимал решения по военным вопросам). Были случаи, когда Шарон докладывал какой-то вопрос, кабинет обсуждал его и выносил решение, а после заседания Шарон вызывал нас – начальника Генерального штаба Эйтана, меня и других высших офицеров – и говорил нам: “Они там решили, что решили. А теперь я говорю делать так-то и так-то”. И это зачастую не точно соответствовало принятому решению»[724].
719
Министр полиции Йосеф Бург предлагал послать полицейские силы для того, чтобы разогнать демонстрантов, однако Бегин, в душе и по убеждениям демократ, ответил: «Ни в коем случае. Это их право протестовать». Интервью с Нево, 5 января 2016.
720
Интервью с Наумом Адмони 23 июля 2006 года в Центре Бегина. Спасибо Рами Шахар из Центра за помощь в поисках материалов.