Яшка недоумевал. Выходит, брат живет здесь? Но как же можно жить в таком низком срубе? Там же взрослый мужик не разогнется. Неужели брат такой маленький?
И как только Яшка подумал об этом, его всего обдало жаром от неожиданной мысли: брат — карлик! Урод, которого держат в срубе, чтобы не пугать деревенских! Но зачем, зачем показывать его Яшке?!
А отец тем временем спросил у собравшихся:
— Готовы?
— Готовы! — ответили те хором.
— Тогда с богом. Выводи! — велел отец.
Двое охотников, стоявших у самой двери, отодвинули засов и вошли внутрь сруба. Послышалась возня, и вслед за этим до слуха Яшки донеслось чье-то мычание, словно какой-то неведомый немой силился что-то сказать, но не мог.
Яшка почувствовал, как им овладевает трепет, смешанный с брезгливостью. Несмотря на то что охота приучила его без всякого душевного смущения разделывать убитых животных и пачкаться в их крови, он не выносил вида человеческого уродства, в особенности вида горбунов, и всегда избегал смотреть на них. Сейчас же ему казалось, что именно горбуна, да к тому же немого, велел вывести из сруба отец.
Но то, что Яшка увидел, повергло его в полную растерянность. Никакого горбуна не было — вместо него охотники вывели из сруба молодого медведя! Держа его с двух сторон за ошейник, они прошли сквозь строй собравшихся возле сруба людей и направились к лесу. За ними последовали все.
Хотя Яшка ничего не понимал, он испытывал большое облегчение от того, что его предположения насчет горбуна не сбылись, и уже уверенно шагал вместе со всеми, предвидя скорую разгадку такого странного случая.
Возле леса все остановились, и отец достал из кармана две цепочки, в которые были вделаны голубые камешки. Одну цепочку, с крупными звеньями, надел на шею медведя, скрепив ее запасным звеном, другую повесил на шею Яшке.
— Вот брат твой! — сказал отец, подводя Яшку к медведю. — Мы отпускаем его, и если ты когда-нибудь встретишь его в лесу — не стреляй в него.
Затем охотники сняли с медведя ошейник и отошли от зверя.
— Иди в лес, — обратился к нему отец, — но не тронь в лесу нас. — Отец показал рукой на охотников. — Смотри и помни: все они твои братья, родня твоя, одной грудью вскормлены — ты и они.
Но медведь, ставший за время жизни у охотников совсем ручным, не хотел уходить от людей. Тогда охотники криками и замахиваниями стали прогонять медведя в лес, и кричали и гнали его до тех пор, пока он не убежал без оглядки.
После этого все вернулись в деревню, но не разошлись по домам, а всей гурьбой пошли к Маркелу. Там, как оказалось, уже был накрыт стол, и, хотя горница была просторной, двадцать мужиков едва поместились в ней. Сели тесно, но ведь в тесноте — не в обиде, главное, что все люди свои, а угощение — лучше не придумаешь. И мясо разное, и рыба какая хочешь, и всякие закуски, и вино. Все знали, что Маркел не любил им баловаться, но раз такой случай — пожалуйста.
Подавали на стол Василиса и еще одна женщина, помоложе хозяйки, полногрудая, которую раньше Яшка никогда не видел в доме. Он спросил, кто это. Оказалось, жена одного из охотников, которая выкормила своим молоком нынешнего медведя. Так медведь-то большой, удивился Яшка, как же она его кормила? Чудак, сказали ему, не все время, конечно. Пока маленьким был. Его ведь от матки-то слепым взяли, вот она и кормила его сначала. Как ребенка. Потом-то он все стал есть, а на первых порах только так — грудью[1].
Яшка с любопытством разглядывал женщину. Ничего такого, женщина как женщина, а ведь надо — медведя кормила! Вроде как мать, недаром мужики так стараются: и усадили на лучшее место, и в тарелку накладывают, и рюмку наливают.
Сквозь завесу времени расплывчато и смутно проступило видение: он, Яшка, лежащий на низкой кровати, а рядом — женщина, такая же, как эта, полногрудая, кормящая кого-то, кто сопит и чавкает.
Видение всплыло и пропало, оставив в душе у Яшки чувство несогласия с тем, что произошло час назад на лесной опушке. Вот брат твой, одной грудью вскормлены, сказал отец. Как же так — одной? Ведь его и того медвежонка кормила не эта женщина, другая. А эту, да и «брата» тоже, он первый раз увидел сегодня. При чем же тогда — одной грудью?..
Но здесь Яшке пришлось отвлечься от своих мыслей, потому что отец постучал ладонью по столу. Ну, мужики, сказал он, первое дело сделано, не грех и рюмочку опрокинуть по такому поводу. И ты, Яша, пригуби, сегодня можно.
Все дружно выпили, и только Яшка замешкался. Никогда раньше не пил и даже не представлял, какая она на вкус, эта водка. А выпив, чуть не задохнулся, но перемог себя под взглядами охотников и стал не спеша закусывать. И вскоре почувствовал, как приятно закружило голову и появилось желание говорить, сделать что-то такое, что могло бы удивить всех, заставить восхищаться Яшкой.
1
Обычай вскармливания медведей молоком женщины-кормилицы издавна существовал у многих охотничьих народов Сибири и Дальнего Востока — кетов, обских угров, нивхов, айнов. Этим способом медведи выращивались для так называемого медвежьего праздника, а также для другого не менее интересного обряда — «побратимства» зверя с человеком. Но если кто подумает, что этот обычай давным-давно канул в Лету, он ошибется. Советский этнограф Зоя Соколова в семидесятых годах присутствовала на «медвежьем празднике» у нивхов. Медведь для этой церемонии был выкормлен грудью женщины. Во времена, к которым относится наше повествование, такое было в порядке вещей.