— Алексей, помните о своем задании, — отозвался Лука.
— Алексей, ты обязался доставить груз, — пропыхтел Шварц.
— Алексей, разумно будет исполнить свой долг! — с нажимом проговорил Лука.
— Ага, значит, все-таки на Чаушева работаешь, докторишка! — удовлетворенно процедил Фридрих Францевич. — Алексей, в той жалкой конторе тебе никогда столько не заплатят, сколько заплатит Братство!
Послышалось щелканье взводимых курков.
— Алексей, долг!
— Алексей, ты со мной?
— Я сейчас скажу Мане, и она вам жопы начисто пооткусывает! — искренне пообещал я и передернул затвор своего АК. — Ну-ка, быстренько стволы убрали, старики-разбойники!
— Гиверу я не учел, — пробормотал Лука и опустил ствол винтовки.
— Да, гивера — аргумент, весомый аргумент, — согласился толстяк, пряча пистолет за пазуху.
Маня сидела рядом со мной и недоуменно таращила свои черные глазенки: мол, при чем тут я, совсем не пойму?
Возможно, и хорошо, что не понимала. Люди не могут себя самих понять. Куда уж пытаться какой-то гивере!
— Мужики, вы там закончили? — раздался из прибрежных зарослей слабый, но знакомый голос. — Мне можно выходить?
На Санька было жалко смотреть: перепачканный, с мокрой и грязной простыней, свисавшей через руку, весь в каких-то репьях и растительных лоскутах, уцепившихся за одежду многочисленными крючками-колючками, он больше напоминал Болотную Тварь из одноименного фильма. Был такой старый фантастический боевичок, я смотрел его как-то в детстве…
Только, в отличие от Болотной Твари, наш штурман был в совершенно расстроенных чувствах. К тому же на его относительно чистом лбу пламенела свежая ссадина, и страдалец то и дело пытался ощупать ее, тут же вздрагивая от прикосновения.
— Убью ее, — с праведным, горьким гневом выпалил он, когда шлепнулся задом на песочек под деревом, и Лука принялся рассматривать его «налобное повреждение».
— Кого? — невозмутимо поинтересовался врач. — Алексей, вы бы поглядывали по сторонам: кто знает, кого еще может занести в эти места?
— Профессоршу, американку, пиндоску,[16] черт бы ее побрал, селедку тощую!!!
— Ее рук дело? — Шварц поднялся и стал копаться в куче принесенного нами железа.
— Думал — лоб мне проломила! — Санёк дернулся, непроизвольно пытаясь уйти от пальцев Луки: — Ай, да больно же! Я попытался разговорить ту симпатичную девчонку, что с малым была. Контакт уже налаживался — честное слово, я ей понравился! — как эта американская вобла просит меня передвинуть какой-то мешок! Я наклоняюсь, беру мешок…
— Пытался промывать рану? — Лука рассматривал Санькин лоб уже через какой-то миниатюрный монокуляр, который выудил из своего пластикового контейнера-рюкзака.
— Конечно! — Санёк попытался глубокомысленно сдвинуть брови, но зашипел от боли. — Ведь всякая грязь могла попасть! Так вот, я ей говорю: «Дамочка, куда класть-то?» — а она…
— Из фляжки?
— Откуда у меня фляжка? Из реки! Да я в эту поганую реку и свалился вместе с мешком, когда эта грымза меня рукояткой весла в лоб двинула! И главное, когда успела? Я даже дернуться не успел! Выплыл — середина реки, а лодка ушла вниз по течению… Пока добрался до берега, пока вылез — глина эта гребаная! — пока продрался через несколько сотен метров гадских колючек… Лоб саднило зверски, так я еще водицей поплескал…
— Поздравляю, — Лука снова стал копаться в своем контейнере, который, несомненно, являлся походной аптекой, полной всяких лекарств и инструментария.
— С чем? — опешил Санёк.
— Ты занес в рану личинки какой-то дряни, и они активно действуют, внедряясь под кожу. Не удивлюсь, если в скором времени они окажутся у тебя в глазах, а затем и в мозгу. — Лука покачал головой и с сомнением взглянул на штурмана. — Хотя что им там делать, в пустоте-то!
Лицо Санька медленно заливала зеленоватая бледность. Челюсть отвисла, глаза закатились вверх — штурман пытался рассмотреть собственный лоб. Затем его руки дернулись к голове…
«Л-лясь!» — широкая ладонь врача сбила руки штурмана в сторону, не давая прикоснуться ко лбу:
— Не тронь рану!
Лука был явно рассержен. Я понял, что следующая оплеуха может прилететь в Санькину щеку. Сбоку раздалось тихое хихиканье: Фридрих Францевич наслаждался представлением, одновременно рассматривая затворную раму от разобранного им автомата.
— Тебе было русским языком сказано: не спускать с женщин глаз!
— Я и не спускал! — По лицу штурмана я видел, что он вот-вот заплачет.