Случаев таких было не один, не два, а сотни.
А погибла она вот при каких ужасных обстоятельствах. Некий старый морской лев, долгое время работавший в бродячем цирке и ухитрившийся бежать оттуда в родной водоем, рассказал маме, что, по совету своего дрессировщика, он уже не глотает рыбу целиком, а медленно жует ее, точь-в-точь как люди.
— О, это очень оригинально! — обрадовалась мама и тут же, поймав крупную щуку, начала ее есть новым способом.
Но что хорошо дрессированным морским львам, то никак не пригодно дельфинам. Мама поперхнулась, закашлялась и умерла.
Вслед за одним горем пришло другое.
Мы уже подплывали к Индийскому океану, когда до меня дошло еще одно горестное сообщение. При крайне таинственных и запутанных обстоятельствах исчез мой отец. По наведенным родственниками справкам он скончался от сильного отравления никотином.
Я очень жалел отца, хотя и не был избалован его вниманием.
Вместе со мной тяжело переживала его гибель и моя крылатая спутница.
— Это огромная потеря не только для вас, — сказала утка, — а для всех, кто знал Майна-Виру!
Слова утки соответствовали истине. Все знали умного лоцмана, веселого моряка и заядлого курильщика. И вот его нет. А я…
Отныне я стал круглым сиротой.
Отыскать в Индийском океане мудрую гринду оказалось не так просто. Утка трижды облетела указанные ей места, расспрашивала греющихся на солнце бегемотов и ящериц, но никто ничего толком ответить не мог.
Бегемоты, например, утверждали, что видели гринду рано утром в окружении целого стада дельфинов, с которыми она вела занятия по океанографии.
Ящерицы клялись, что именно в это время гринда чистила зубы свежими морскими ежами.
Совсем огорошила нас белуга.
— Вот уже пять лет, — уверяла она, — как разыскиваемая вами гринда перебралась в нептунов океан[2].
Сообщение белуги подтвердила находившаяся поблизости крокодилиха. При этом она так громко плакала, что мы с уткой, больше от досады, чем от горя, расплакались тоже.
Но тут вдруг я услышал чей-то властный незнакомый голос:
— Кто меня ищет?
Перед нами была та самая гринда, которую так громко оплакивала крокодилиха.
Она была одета в гладкое, плотно облегающее тело, трехцветное платье. Такого одеяния мне еще не доводилось видеть ни на одном дельфине.
Возле меня все время вертелся трясущийся от зависти вьюн.
— Позор! — шептал он, неприятно щекоча мое ухо. — Небывалый позор! У нее черная спина, серый живот и светло-кремовый воротник!
Желая избавиться от вьюна, я так сильно мотнул головой, что желчный завистник очутился далеко на сухом берегу, где, очевидно, и прекратил свое никому не нужное существование.
Первым делом, знакомясь со мной, гринда подробно мне рассказала о своей жизни. Я узнал, что родилась она в Северном море, а образование свое получила в Индийском океане. Здесь ей здорово повезло. Изучая рельеф океанского дна, она случайно обнаружила давным-давно затопленный город. А в нем чудом уцелевшего очень ученого и очень старого попугая.
Когда город смыло водой, попугай спал и ничего не слышал. В спящем виде он вмерз в льдину, льдина успела превратиться в айсберг — а попугай все не просыпался. Так он и проспал больше двухсот лет, и, не откопай его гринда, он бы спал и до сих пор.
Вот этот-то размороженный попугай по имени Адвентист, в благодарность за свое спасение, и обучил нашу гринду ста сорока языкам. Сам он читал и писал на шестистах языках и разговаривал на девятистах тридцати четырех наречиях. В затонувшем городе попугай чувствовал себя превосходно. Он, как оказалось, был дворцовым попугаем и имел ключи от всех учреждений и жилых квартир.
Когда-то, до своего замораживания, попугай жаловался на хронический тонзиллит и остролапочный ревматизм, но длительный сон в замороженном состоянии полностью восстановил его здоровье.
— Скажите, — спросил я гринду, — а где он сейчас, этот удивительный попугай?
Знай я, что за этим последует, я бы никогда не задал такого вопроса.
В ответ раздался сердцераздирающий плач. Гринда — семиметровая великанша, красавица гринда, один вид которой приводил в трепет стаю акул, — плакала навзрыд, как плачут, пожалуй, только молодые ершата, когда острый рыбацкий крючок впивается в их губу.