Что-то заставило Есенина насторожиться.
— Князь? И лезет к нам? Он что… больше никого не нашёл?
Ганин рассердился.
— Мы же люди пишущие. Он к нам и пришёл. А к кому ему ещё обращаться?
Он вытащил из кармана целую кипу исписанных листков.
Товарищи замолкли, взволнованно навалились на стол, сблизили головы.
Ганин рассортировал кипу листков и стал читать.
«Тезисы» начинались с заявления, что «Россия, могущественное государство, находится ныне в состоянии смертельной агонии».
«Ясный дух русского народа предательски умерщвлён. Святыни его растоптаны, богатства его разграблены. Всякий, кто не потерял ещё голову и сохранил человеческую совесть, с ужасом ведёт счёт великим бедствиям и страданиям народа в целом».
«Каждый… начинает осознавать, что так больше нельзя. Если не предпринять какие-то меры, то России как государству грозит окончательная смерть, а русскому народу — неслыханная нищета, экономическое рабство и вырождение».
«Мы категорически утверждаем, что в лице господствующей РКП мы имеем не столько политическую партию, сколько воинствующую секту изуверов — человеконенавистников».
«…Банды латышей, воодушевляемые еврейскими выродками, выжигают целые сёла, вырезают целые семьи».
«…Дошли до людоедства, до пожирания собственных детей».
«…Эта секта, пробравшись в самое сердце России, овладев одной шестой частью суши земного шара и захватив в свои руки колоссальные богатства России…»
«Неужели вы ослепли или потеряли разум? Оглянитесь кругом, размыслите по совести, спросите самих себя, куда мы идём?.. Малая кучка людей, пройдох и авантюристов, воров и мошенников, слетелась со всех сторон мира и царствует безотчётно над Великой страной!»
— Ну, тут ещё немного в этом же духе, — проговорил Ганин, пролистывая несколько страниц. — А теперь — вот.
«Чтобы свергнуть власть изуверов, необходимо вербовать всех крепких и стойких людей, которые сумели бы в нужный момент руководить стихийными взрывами масс».
«Мы твёрдо верим, что близок конец страданий и радостно будет освобождение!»
— Классно! — восхитился Иван Приблудный, сжав свой огромный кулачище. Он обвёл товарищей ликующим взглядом.
— Теперь — так, — продолжал явно польщённый Ганин. — Нам, братцы, надо срочненько наметить состав нашего правительства.
— Постой, — вырвалось у Есенина. — Какого правительства?
— Нашего, российского, русского, — уверенно втолковывал Ганин. — Или ты… Что с тобой, Серёжа? Я, например, тебе наметил наркомат просвещения.
Есенин не выдержал и вскочил из-за стола.
— Вот что, други мои. Или вы дураки, или… даже не знаю, как вас назвать. Правительство! Кто это тебя подбил, Алексей? Твой князь?
— А хотя бы! — обиделся Ганин.
— Ладно, оставайтесь. А я пошёл! — заявил Есенин и не удержался, фыркнул: — Правительство в пивной!
После его ухода Иван Приблудный иронически произнёс:
— Зазнался хлопец.
— Ничего, всё равно он наш, — примирительно заметил Ганин. — Наркомом просвещения придётся быть тебе, Иван…
Обострённая нервозность помогла Есенину без всяких колебаний уловить смрадный дух грубой и подлейшей провокации. Наивный Ганин сам сунул голову в петлю, доверчиво «клюнув» на князя Вяземского. Провокатор-Рюрикович добился главного: у лубянских палачей на руках оказались «Тезисы», главное доказательство преступных намерений целой группы русских людей. В те времена в Республике Советов расстреливали и не за такие страшные грехи.
Вскоре, 13 марта, начались аресты. В подвалах Лубянки оказалось 13 человек.
Есенин заметался. Он был уверен, что его имя фигурирует в затеваемом деле (за ним и без того тянулся пышный хвост 12 арестов). Почему страшное ведомство оставляет его на свободе? Появилось ощущение, что он стал козырной картой (учитывая его громадную известность) в каких-то тёмных и глубоко разработанных планах лубянских палачей. На него рассчитывают, давая ему «созреть». Его непременно используют, но — в своё время. Когда же оно наступит?
Испытывая приступ самой настоящей паники, поэт оставляет Москву и бежит на Кавказ.
И здесь проявилось пристальное внимание удавьих глаз Лубянки: рядом с ним всё время будто бы случайно, возникал Янкель Блюмкин, знаменитый убийца германского посла Мирбаха. Тогда, в 1918 году, многие поплатились за участие в эсеровской авантюре, не упало волоса лишь с головы Блюмкина. Теперь он настойчиво «опекал» издёрганного поэта[6].
6
Любопытная деталь: перед арестом и расстрелом Николая Гумилёва этот лубянский соглядатай и палач вот так же бродил за ним по Петрограду, навзрыд читал его стихи и клялся ему в своей любви и верности.