Но только с ней поникну в сумрак сладкий и дивно задрожит она,тройным ударом мраморной перчатки вдруг будет дверь потрясена.
И вспомнится испанское сказанье, и тяжко из загробных странсмертельное любви воспоминанье войдет, как белый великан.
Оно сожмет, тожественно, без слова, мне сердце дланью ледяной,и пламенные пропасти былого вдруг распахнутся предо мной.
Но, не поняв, что сердцу нежеланна, что сердце темное мертво,доверчиво лепечет Донна Анна, не видя гостя моего.
1924
LA BONNE LORRAINE[2]
Жгли англичане, жгли мою подругу,на площади в Руане жгли ее.Палач мне продал черную кольчугу,клювастый шлем и мертвое копье.
Ты здесь со мной, железная святая,и мир с тех пор стал холоден и прост:косая тень и лестница витая,и в бархат ночи вбиты гвозди звезд.
Моя свеча над ржавою резьбоюдрожит и каплет воском на ремни.Мы, воины, летали за тобою,в твои цвета окрашивая дни.
Но опускала ночь свое забрало,и, молча выскользнув из лат мужских,ты, белая и слабая, сгоралав объятьях верных рыцарей твоих.
1924
Берлин
ГОДОВЩИНА
В те дни, дай Бог, от краю и до краюгражданская повеет благодать:все сбудется, о чем за чашкой чаюмы на чужбине любим погадать.
И вот последний человек на свете,кто будет помнить наши времена,в те дни на оглушительном банкете,шалея от волненья и вина,
дрожащий, слабый, в дряхлом умиленьеподнимется… Но нет, он слишком стар:черта изгнанья тает в отдаленье,и ничего не помнит юбиляр.
Мы будем спать, минутные поэты;я, в частности, прекрасно буду спать,в бою случайном ангелом задетый,в родимый прах вернувшийся опять.
Библиофил какой-нибудь, я чую,найдет в былых, не нужных никомужурналах, отпечатанных вслепуюнерусскими наборщиками, тьму
статей, стихов, чувствительных романово том, как Русь была нам дорога,как жил Петров, как странствовал Иванови как любил покорный ваш слуга.
Но подписи моей он не отметит:забыто все. И, Муза, не беда.Давай блуждать, давай глазеть, как дети,на проносящиеся поезда,
на всякий блеск, на всякое движенье,предоставляя выспренным глупцамбранить наш век, пенять на сновиденье,единый раз дарованное нам.
1926
СИРЕНЬ
Ночь в саду, послушная волненью,нарастающему в тишине,потянулась, дрогнула сиренью,серой и пушистой при луне.
Смешанная с жимолостью темной,всколыхнулась молодость моя.И скользнула, при луне огромной,белизной решетчатой скамья.
И опять на листья без дыханьяпали грозди смутной чередой.Безымянное воспоминанье,не засни, откройся мне, постой.
Но едва пришедшая в движеньеночь моя, туманна и светла,как в стеклянной двери отраженье,повернулась плавно и ушла.
1928
ПАЛОМНИК
Ю. И. Айхенвальду
Хозяин звезд, и ветра зычного, и вьющихся дорог,бог-виноградарь, бог коричневый, смеющийся мой бог,позволь зарю в стакан мой выдавить, чтобы небесный хмельпонес, умчал меня за тридевять синеющих земель.Я возвращусь в усадьбу отчую средь клеверных полей;дом обойду, зерном попотчую знакомых голубей.Дни медленные, деревенские… Ложится жаркий светна скатерть и под стулья венские решеткой на паркет.Там в доме с радужной верандою, с березой у дверей,в халате старом проваландаю остаток жизни сей.Но часто, ночью, гул бессонницы нахлынет на постель,тряхнет, замрет и снова тронется, как поезд сквозь метель.И я тогда услышу: вспомни-ка рыдающий вагони счастье странного паломника, чья Мекка там, где он.Он рад бывал, скитаясь по миру, озерам под луной,вокзалам громовым и номеру в гостинице ночной.О, как потянет вдруг на яркую чужбину, в дальний путь,как тяжело к окну прошаркаю, как захочу вернутьвсе то дрожащее, весеннее, что плакало во мне,и — всякой яви совершеннее — сон о родной стране.