– Сказывают, коли упал, надобно прикинуться мертвым, – заметила княгиня, – тогда медведь не тронет.
– Ну это какой медведь! Бывает, что не тронет, а чаще того задерет насмерть и спасибо не скажет человеку, что смирно лежал. Так с Кирюшкой было, с брянским зверовщиком, сыном однорукого Федьки. Сорок девять медведей убил он на своем веку, пошел добывать пятидесятого и, когда уже наставил на зверя рогатину, посклизнулся и упал носом в снег. Ну тут уж иного не оставалось, как прикинуться мертвым, – только медведь, видать, не знал того обычая, о коем ты говоришь, княгинюшка, и мигом сделал из него настоящего покойника: расплющил голову, словно пустой орех!
Все пожилые гости наперебой стали вспоминать случаи, с кем-либо приключившиеся на охоте, и заспорили о привычках медведей. Это дало возможность молодым, сидевшим вместе на конце стола, завязать вполголоса свой собственный разговор.
– А тебе случалось ли убивать медведей? – спросил княжич Михаил у Арсения.
– Четырех уже взял. Их там много, в лесах на Неручи…
– И всех в чистую? Ни один тебя не драл?
– С первым помаялся. Не было еще у меня сноровки, – неловко сунул рогатиной, медведь с нее сорвался и на меня! Пришлось топором его бить, счастье что прихватил с собою. Однако он мне кафтан изорвать успел и плечо малость поранил. Ну, а других взял хорошо.
– И всех на рогатину? – спросила княжна, внимательно слушавшая их разговор.
– На рогатину, – зардевшись от счастья, ответил Арсений. – Ну а как же еще?
– А тут сейчас говорили: бьют и ножом.
– Ножом? А вот, я спробую, – сказал Арсений.
– Ой, не надо, я не к тому! – воскликнула княжна.
– Почто не надо? Я люблю так: если что сказал, сделаю беспременно. А тебе, княжна, шкуру пришлю с того медведя, коли будешь милостива принять ее.
– Приму, если рогатиной его убьешь, а не ножом. – Ты лишь прими, – улыбнулся Арсений, – а чем я медведя бил, о том знать будем только я да он.
– А я доселева одного лишь взял, – с сожалением в голосе промолвил Михаил. – Да и то, коли говорить правду, подсобил мне непрошенно мой холоп и тем мне всю радость испортил. Хорошо бы еще пойти нынешней зимой!
– Вместе пойдем! – воскликнул Арсений. – Вот, как снег хороший ляжет, – того уж недолго ждать, – приезжай к нам на Неручь, нешто тут далеко? А я к тому дню велю нашим людям отыскать да заметить в лесу две либо три берлоги. Славно половничаем. Приезжай, княжич, будь ласков!
– Что ж, может, и приеду.
– Счастливые вы, что родились мужчинами, – вздохнула княжна. – Во всем вам простор и воля, а нам – сиди в четырех стенах да гляди, как жизнь стороною течет.
– Али и ты хотела бы на медвежий лов, княжна? – «спросил Арсений.
– Вестимо, хотела бы! Пусть бы только поглядеть. Да нешто женщине возможно такое?
– Каждому свое, – засмеялся Михаил, – нам в сердце колоть медведей, а вам медвежатников!
Наутро следующего дня Арсений с шестью подводами, нагруженными железом и оружием, возвращался в Карачеевку. Ехать было трудно, ибо ночью выпал обильный снег, колеса в нем вязли и скользили, но Арсений был доволен и почти счастлив.
С поручением отца он справился удачно: вез с собою три отличные пищали и запас огневого зелья к ним, а ручного оружия много больше, чем обещал князь Иван Мстиславич. Княжич по дружбе расстарался и тут: дал ему пятьдесят мечей и сабель, сорок копий да двадцать четыре сайдака, а после еще с десяток чеканов[18]прикинул.
Кроме того, половину купленного железа Михаил предложил оставить в Карачеве, с тем, чтобы без промедления отковать из него в городских кузнях сколько выйдет мечей и копий, а когда они будут готовы, – пришлет, либо сам привезет их на Неручь.
Но хотя и радовало все это Арсения, сейчас мысли его были заняты не столько оружием, сколько княжной Софьей. Нежный образ ее, волнующий кровь и сердце, неотступно стоял в его памяти, Снегурочкой мерещился под каждой елью, прекрасной полудницей-зимовницей[19]выплывал из-за поворотов дороги, тихим ангелом летел впереди, указывая путь.
«Только полюби, девонька моя желанная, уж тогда никому тебя не уступлю, – думал он. – И не то что на медведя, а на самого шайтана за тебя с ножом пойду!»
ГЛАВА X
«Когда спросили – что хорошо, медведь ответил: увидеть охотника раньше, чем он тебя увидел».
Три недели спустя, уже перед самым Рождеством, в Карачеевку приехал в сопровождении нескольких слуг княжич Михаил и привез с собою сделанное в городе оружие. Его тотчас принялись разгружать и сносить в клети люди Карач-мурзы.
– А вот тут я тебе особый подарок привез, – указывая на отдельно стоявшие сани, сказал княжич Арсению, который, завидев въезжающего в ворота гостя, первым выбежал к нему навстречу.
– Какой еще нужен мне подарок, коли ты сам приехал! Краше того не выдумаешь!
– А ты все же погляди. – С этими словами Михаил откинул полость, закрывавшую сани. В них лежали тяжелая пищаль, бочонок с порохом и мешок с порезанным на мелкие куски свинцом.
– Вот это пищаль! – воскликнул восхищенный Арсений. – Нутро ствола поперек себя в добрый вершок! Где ты такую добыл?
– У брянского воеводы на сокола выменял. Сокол был у меня важный, всем на зависть, только сам я соколиного лова не люблю, и он мне без надобности. А тот воевода лютый соколятник, он не то что пищаль, жену бы за него отдал. Вот и сладились.
– Ну, спаси тебя Бог, княжич! Мы ее на башне у ворот поставим, а ту, что там сейчас стоит, меньшую, возьмем на стену. Теперь как раз по пищали на каждый угол выйдет, опричь этой.
– Пищаль знатная, – сказал Михаил. – Она у воеводы, словно баба, Акулькой звалась. Можно из нее стрелять круглыми камнями, но коли отбивать приступ, лучше резаным свинцом, две жмени, а то и три заложить можно. И что
ни дальше – куски свинца шире разлетаются, шагов на двести она тебе человек десять с одного разу положит. А грому сколько! Другие десять со страху помрут.
– Али ты из нее палил уже?
– Там же, в Брянске, спробовал ее и на камень и на свинец, прежде чем сокола отдать. Чуть не подох бедняга с перепугу, пока я палил!