– Наверное, что-то очень важное, если вы явились спозаранку?
– Совершенно верно, – сказал Джузеппе. – Давайте присядем. Разговор может затянуться.
Джузеппе говорил неожиданно сухо и лаконично. Стефан попытался представить, как бы он сам себя вел на его месте, если бы задавал вопросы.
Они прошли в гостиную. Кофе Эльза Берггрен им не предложила.
Джузеппе взял быка за рога.
– В одном из шкафов у вас висит нацистский мундир, – сказал он.
Эльза Берггрен замерла. Потом холодно посмотрела на Стефана. Он понял, что она подозревает именно его, хотя и не может понять, каким образом он проник в ее спальню.
– Не знаю, запрещено ли хранить эсэсовскую форму, – сказал Джузеппе. – Может быть, запрет касается только публичных выступлений в таком мундире. Вы не могли бы его принести?
– Откуда вам известно про мундир?
– Я пока воздержусь от ответа на этот вопрос. Но ставлю вас в известность, что это имеет непосредственное отношение к расследованию двух убийств.
Она поглядела на него с удивлением. Стефану показалось, что удивление было искренним. Она ничего не знала про убийство близ Глёте. Это было странно. Прошло двое суток, а она ничего не знает. Не смотрит телевизор, подумал он. Не слушает радио. Такие тоже есть, хотя и немного.
– Кто еще убит, кроме Герберта?
– Авраам Андерссон. Имя что-нибудь говорит?
Она кивнула:
– Он жил недалеко от Герберта. А что произошло?
– Пока скажу только, что он убит.
Она поднялась и вышла.
– Иногда лучше начинать с главного, – тихо сказал Джузеппе. – Стало быть, про Андерссона она ничего не знала.
– В новостях ведь объявили, и давно?
– Вряд ли она лжет.
Она вернулась с мундиром и фуражкой и положила их на диван. Джузеппе наклонился, чтобы рассмотреть как следует:
– Кому все это принадлежит?
– Мне.
– Но не вы же его носили?
– Не думаю, что я обязана отвечать на этот вопрос – настолько он идиотский.
– Сейчас не обязаны. Но мы можем вызвать вас в Эстерсунд на настоящий допрос. Решайте сами.
Она подумала, прежде чем ответить:
– Это мундир моего отца. Его звали Карл-Эрик Берггрен. Он умер много лет назад.
– Он воевал во Второй мировой войне на стороне Гитлера?
– Он воевал в шведском добровольческом корпусе. Получил две медали за храбрость. Если хотите, могу показать.
Джузеппе покачал головой:
– В этом нет необходимости. Я исхожу из того, что вам известно, что Герберт Молин в юности тоже был нацистом и пошел на войну добровольцем в составе войск СС?
Она выпрямилась на стуле, но не спросила, откуда им это известно.
– Почему в юности? Герберт до самой смерти оставался таким же убежденным нацистом. Он сражался рядом с моим отцом. Хотя отец был намного старше, они дружили всю жизнь.
– А вы?
– И на этот вопрос я имею право не отвечать. Политические взгляды – личное дело каждого.
– Если политические взгляды не предполагают принадлежность к какому-либо сообществу, занимающемуся преступной деятельностью, а именно – разжиганием национальной розни. А если это так, вопрос правомерен.
– Я не принадлежу ни к какому сообществу, – раздраженно ответила она. – Какое сообщество? Бритоголовая шпана, которая носится по улицам и позорит гитлеровское приветствие?
– Хорошо, поставим вопрос по-другому. Придерживаетесь ли вы таких же политических взглядов, что и Герберт Молин?
Она ответила без тени сомнения:
– Конечно. Я выросла в семье, где сознание расовой чистоты стояло очень высоко. Мой отец участвовал в организации национал-социалистской рабочей партии в 1933 году. Председатель партии, Свен-Улоф Линдхольм, был частым гостем в нашем доме. Мой отец был врачом и офицером запаса. Я и сейчас помню, как мать взяла меня на марш женской национал-социалистской организации «Кристина-воительница» на Эстермальме[6].
Я кричала «Хайль Гитлер», когда мне было десять лет. Родители прекрасно видели, что происходит в стране. Импорт евреев, застой, моральное разложение. И угроза коммунизма. И сейчас ничего не изменилось. Страну изнутри разъедает неконтролируемая эмиграция. Меня тошнит от одной мысли, что на шведской земле строятся мечети. Швеция – загнивающее общество, и никому нет до этого дела.
Ее затрясло. Стефан, оторопев, смотрел на нее и не понимал, откуда взялась такая ненависть.
– Не слишком симпатичная точка зрения, – сказал Джузеппе.
– Я не отрекусь ни от одного своего слова. Швеция, как держава, сегодня уже вряд ли существует. Что, кроме ненависти, можно испытывать к тем, кто в этом виноват?
– То есть Герберт Молин переехал сюда не случайно?
– Конечно нет. В эти мерзкие времена мы, люди, верные юношеским идеалам, должны поддерживать друг друга.
– Вы хотите сказать, какая-то организация существует и сегодня?
– Нет. Но мы знаем, кто наши настоящие друзья.
– И держите это в секрете?
Она презрительно хмыкнула:
– В наше время патриотизм чуть ли не наказуем. Если мы хотим, чтобы нас оставили в покое, мы вынуждены скрывать наши взгляды.
Джузеппе повернулся на стуле и задал следующий вопрос:
– Но ведь кто-то нашел Молина и убил его?
– Но при чем тут его патриотические взгляды?
– Вы же сами сказали. Вы вынуждены таить ваши безумные идеи.
– Наверняка его убили не за это. Наверняка есть другие причины.
– Какие, например?
– Настолько хорошо я его не знала.
– Но сами-то думали, наверное?
– Разумеется. Ничего не могу ни понять, ни предположить.
– А в последнее время? Что-то случалось? Не вел ли он себя как-то необычно?
– Он вел себя как всегда. Раз в неделю я его навещала.
– Он не говорил, что чем-то обеспокоен?
– Ни слова.
Джузеппе замолчал. Стефан решил, что Эльза говорит правду – она действительно не заметила никаких перемен в поведении Молина.
– А что случилось с Авраамом Андерссоном? – спросила она.
– Его застрелили. Такое впечатление, что даже не застрелили, а расстреляли. Он тоже принадлежал к вашей группе, которая группой не является?
– Нет. Герберт иногда беседовал с ним, но они никогда не говорили о политике. Герберт был очень осторожен. У него было мало настоящих друзей.
– А кто мог убить Авраама Андерссона?
– Я не была с ним знакома.
– Кто был Молину ближе всех?
– Думаю, я. И дети. По крайней мере дочь. С сыном отношения порваны.
– Кто их порвал?
– Не знаю.
– А еще кто-то был? Вы никогда не слышали о некоем Веттерстеде из Кальмара?
Она ответила не сразу. Джузеппе и Стефан быстро переглянулись. Она была совершенно очевидно удивлена, откуда им известно это имя.
– Он упоминал иногда это имя. Герберт родился и вырос в Кальмаре. Веттерстед – родственник бывшего министра юстиции, того самого, которого тоже убили несколько лет назад. Мне кажется, он художник-портретист. Но я не уверена.
Джузеппе записал в блокнот ее показания.
– И ничего больше?
– Нет. Герберт был не из тех, кто любит поговорить. Люди ведь разные, не так ли?
Джузеппе поглядел на Стефана.
– У меня еще один вопрос. Когда вы бывали у Молина, чем вы развлекались?
– Не поняла вопроса.
– Вопрос заключается в следующем – вы с ним танцевали?
В третий раз за время разговора на ее лице ясно читалось удивление.
– Да, – сказала она. – Танцевали.
– Танго?
– Не только танго. Но часто именно танго. Старые танцы тоже почти исчезли. Те, которые нужно уметь танцевать, где требуется элегантность и мастерство. Как танцуют сейчас? Как обезьяны!
– Вам наверняка известно, что у Герберта Молина была специальная кукла для танцев?
– Он был страстный танцор. Танцевал замечательно и старался не терять формы, а для этого надо практиковаться. Для чего и нужна была кукла. В молодости, мне кажется, он мечтал быть танцором. Но когда позвала труба, он пошел выполнять свой долг.
Стефан подумал, что даже язык у нее высокопарен и старомоден. Словно она заклинала время вернуться вспять – в тридцатые – сороковые годы.
6
Имеется в виду Кристина Юлленшерна (1494? – 1559), возглавившая после смерти своего мужа Свена Стуре в 1420 году оборону Стокгольма от датчан.
Эстермальм – престижный район Стокгольма.