…От массивных дубовых дверей зала донесся глуховатый ропот, всегда сопровождающий появление модной или значительной персоны. И действительно, быстрым, но неспешным шагом в зал вошел сухопарый высокий старик, по пятам за которым почтительно шла свита, состоящая в основном из сорокалетних бородачей и разодетых юнцов. Старик небрежно замедлял шаг у каждой картины и делал подобающую моменту мину на высокомерном лице. Но самое удивительное заключалось в том, что его выражения, так или иначе, всегда точно отвечали замыслам автора. Джанет с интересом двинулась по направлению к вошедшему, думая о том, что вот так, наверное, будет выглядеть в старости и Хаскем: презрение ко всему и точность во всем.
— Простите, а кто это? — не удержалась она, обратившись к первому попавшемуся на ее пути через огромный, заполненный до предела зал.
В ответ грузная девица, по виду и манерам — неутомимая посетительница каких только можно выставок, сначала оторопело взглянула на нее густо подведенными глазами, а потом, возмущенно фыркнув, отвернулась. «Бедная», — подумала Джанет и почти вплотную подошла к заинтересовавшему ее гостю, судя по реакции девицы — несомненно какой-то местной знаменитости. Старик как раз подошел к картине «Этюд 66», посвященной ее родителям. И вдруг в его непроницаемом лице что-то дрогнуло, и он надменно повернул свою птичью голову к свите, взглядом приказывая ей оставаться на месте, а сам сделал еще один шаг к большому, высоко повешенному холсту. Все замерли, и в этом живом молчании половины зала прошла, быть может, целая минута. И тут Джанет, стоявшая близко к старику, увидела, что по его ввалившейся щеке медленно катятся две отливающие перламутром слезы.
— Этого не может быть, — прошептал он. Свита немедленно обступила его, засыпая вопросами. — Покажите мне ее. — Старик нервно закрутил головой. От свиты отделился какой-то напомаженный юноша и, по-видимому, собрался искать автора.
— Не трудитесь, прошу вас, — остановила его Джанет. — Это моя картина.
— Вы!? — на лице старика отразилось явное недоверие. — Но, деточка, вам никак не больше двадцати пяти, а здесь я вижу психологию людей именно четвертьвековой давности, когда вы, возможно, еще и зачаты не были.
— Была, — просто и ясно глядя ему в глаза, ответила Джанет.
— Предположим, — усмехнулся старик. — Но здесь я вижу не только поколение, я вижу душу моего сына, которого вы никак не могли знать, поскольку он погиб, вероятно, еще за несколько лет до вашего рождения…
«Да, потому что это был мой отец», — готово было сорваться с губ Джанет, но в последний момент она вспомнила о Стиве, стоявшем где-то в глубине зала за ее спиной, и поняла, что не может предать его сейчас так публично и скандально. И она тихо сказала:
— Но моя мать была почти этого возраста…
— Господи, причем здесь ваша матушка!? — неожиданно взорвался старик, явно приходившийся ей дедом. — Я говорю о сознании одного-единственного человека! Кстати, как вас зовут? Ах да, — и старик уткнулся носом в проспект, но пока он искал фамилию, со всех сторон уже угодливо неслось:
— Шерфорд, Джанет Шерфорд!
— Это дочь покойной Патриции Фоулбарт… Но ни одно из этих имен ничего не изменило в старческом брезгливом лице. Он снова повернулся к Джанет.
— Итак, жду вас у себя. Машина завтра в восемь. — И, гордо закинув голову, повернулся, чтобы уйти.
— Но разве вам не интересно посмотреть остальные картины? — уже почти в спину ему спросила Джанет.
— Нет, — буркнул он. — Мне и так все ясно. — И толпа раздалась, пропуская мэтра бостонской школы.
После завершения легкой коктейль-парти, как обычно, венчающей подобные мероприятия, Стив сам подошел к дочери.
— Ну что, познакомилась с дедушкой?
— Это действительно он?
— Да, Губерт Вирц собственной персоной. Ханжа, великолепный талант и невозможный сплетник. А ведь когда-то его слово было для меня законом. Теперь же… Живет отшельником, если не считать его, так сказать, миньонов.[39]
— Даже не знаю, радоваться или нет. И… признаваться или…
Стив положил теплую руку на ее зардевшуюся щеку.
— Это ты можешь решить только сама. Здесь я тебе не советчик… и не судья. — Джанет посмотрела прямо в его глаза — так, что Стив с радостью и болью, которые, впрочем, поспешил скрыть, прочитал в родном синем взоре именно тот ответ, на какой в глубине души надеялся. — Ведь лишней славы это тебе не принесет, — словно извиняясь, добавил он. — К тому же Губерт перестал общаться с Мэтом задолго до его гибели…