– Не отказался бы, – мечтательно промолвил Кратов.
– Ах, оставьте, – отмахнулся банкир. – В нас вы найдете самых благодарных слушателей… хотя отроду не замечалось за вами наклонностей к произнесению речей… и наилучших собеседников. То, что наши речи не столь умны, как хотелось бы, не должно вводить вас в заблуждение. Да, на этом, как выразился падре, ковчеге, мы лишены возможности апеллировать ко всему интеллектуальному фонду человечества, но и тех познаний, что сосредоточены в бортовой библиотеке, вполне достаточно, чтобы поддерживать общение, не так ли?
– «Каковы предметы сами по себе и обособленно от этой восприимчивости нашей чувственности, нам совершенно неизвестно, – вдруг произнес пандийеро. – Мы не знаем ничего, кроме свойственного нам способа воспринимать их, который к тому же необязателен для всякого существа, хотя и должен быть присущ каждому человеку».[46]
– Это вы к чему? – осведомился Кратов.
– Например, к вопросу о субъективности восприятия, – сказал пандийеро. – Вы спокойно принимаете нас как партнеров для покера, но неуклюже уклоняетесь от обсуждения с нами высоких материй. Как будто игра в покер требует меньших мыслительных усилий! Мы реальны в той мере, какую вы нам позволите. И какую позволите себе для восприятия нас как реальных объектов.
– «Допусти мудреца на пир – и он тотчас всех смутит угрюмым молчанием или неуместными расспросами, – сказала леди Алетея. – Позови его на танцы – он запляшет, словно верблюд. Возьми его с собой на какое-нибудь зрелище – он одним своим видом испортит публике всякое удовольствие… Если мудрец вмешается в разговор – всех напугает не хуже волка».[47]
– А это что значит? – спросил Кратов с недоумением.
– Разве вы не заметили? – поразилась дамочка. – Все время, что длится игра, мы старательно избегаем выглядеть умнее вас. При всем том, что на вашей стороне несомненное превосходство в житейской практике, легко объяснимое вашей материальностью, мобильностью и тягой к острым ощущениям. Но мы – говоря «мы», я имею в виду интеллектронную систему, которая прикрылась нами, как масками театра Кабуки, – мы способны оперировать громадными познаниями и делать это гораздо оперативнее, чем вы подыщете подходящую к случаю цитату из классиков. Мистер Консул, вам нужно смириться с тем, что мы быстрее соображаем. Но, из уважения к вам, сознательно, насколько это понятие применимо к копирам, нисходим до вашего уровня интеллекта.
– К слову, вычислительная машина, проходя тест Тьюринга на разумность, поступала так же, – сказал падре. – Притормаживала с ответами, чтобы не выдать себя.
– Так было не всегда, – возразил банкир. – Электромеханические монстры, которых вы подобострастно называете «вычислительными машинами», в эпоху Тьюринга были крайне медлительны. Согласитесь, на роторах и коммутационных досках не разбежишься!
– Эта идиллия, внушавшая человеку ощущение превосходства, скоро закончилась, – заявил падре. – Кто сейчас помнит про ваши роторы и доски?
– Все! – горделиво воскликнул пандийеро.
– Что-то мы сильно удалились от коммуникативных паттернов, – недовольно сказала леди Алетея. – Совершенно забыли свои ролевые установки. Мне все еще надлежит играть легкомысленную красотку, или я уже могу стать тем, кто я есть на самом деле?
– Не торопитесь, мэм, – сказал банкир. – Я рассчитываю, что мы таки вернемся нынче к игре.
– Кто же станет играть сам с собой? – промолвил падре, ни к кому не обращаясь. – А так у нас есть один вполне реальный партнер, хотя игрок, следует признать, не из лучших.
– Не глядите с таким плохо скрываемым неодобрением, мистер Консул, – сказал банкир.
– Боже меня сохрани, – замахал руками Кратов. – Вы настолько аутентичны, что даже забавны.
– Не нужно иллюзий, – продолжал мистер Абрагам, пропуская шпильку мимо ушей. – Мы, когитры… в данном случае один когитр… прекрасно знаем свое место. Наш славный падре совершенно прав. Мы не станем продолжать игру, когда вы уйдете. Пока вы спите, когитр бездействует, а не строит козни за вашей спиной, как предполагалось в дешевой фантастике!
– «Роботы надвигались на него, на своего бывшего хозяина, – заговорила леди Алетея, зловеще понизив голос. – Железная фигура робота толкнула Говерса в грудь. Он качнулся… и, вскрикнув, упал на землю. Лицо его почернело: а роботы шли дальше, наступая на него железными ногами…»[48]