«…корабль еще жив, я еще жив, значит, все не так безнадежно, я поднимаюсь к поверхности со скоростью тридцать метров в секунду, без гравитационной компенсации меня бы втиснуло в пол, но гравигены тоже живы, надежда умирает последней и будет умирать вместе со мной битых полтора часа непрерывного взлета сквозь защитные и технические слои планеты, вот что я всегда ненавидел, так это камеры сенсорной депривации, всегда хотел, чтобы перед глазами тикали какие-нибудь часы с циферблатом, менялись цифры и значки, хотя бы какое-то указание на место, занимаемое мной в пространстве и во времени, кое-кто мог бы снизойти к потребностям простого человеческого организма, но похоже, что систему доставки пассажира на внешнюю оболочку эксаскафа делали в большой тайне, в спешке и вряд ли человеческими руками, какие-нибудь шустрые карциноморфы в перламутровых доспехах, им непонятны слабости и переживания вертикального гуманоида с его сенсорным голоданием, внутренними терзаниями и страхами, даже если никакого страха нет и в помине, вот странно, а почему, собственно, я так спокоен, это ненормально, я одолел еще малую часть пути, меня ничто не пугает, не одолевают мрачные предчувствия и вообще клонит в сон, что само по себе выглядит столь же бредово, сколь и разумно, сон позволит скоротать время, а не заполнять его призраками подсознания и обрывками мыслей, которые ведут себя так, будто падают в пропасть и цепляются за что придется, может быть, мне приснится по старой памяти вещий сон, но более вероятно, что это окажутся какие-нибудь ничего не значащие пустяки, как и происходит с того момента, как я избавился от чужого груза в своей памяти, какие-нибудь облачка, зверушки, травинки, а если повезет, то и те самые родные лица, любящие и любимые, а теперь хайку:
…и если все оборвется до того, как я выберусь на поверхность, если все закончится, пока сплю, то это будет самый правильный, самый счастливый исход, о каком только можно мечтать мечтать мечтать…»
Кабинка остановилась. Кратов очнулся, закрутил головой, приходя в себя. Оказывается, все это время он сидел в неудобной позе, привалившись к стене. Ужасно хотелось протереть глаза, но об этом стоило надолго забыть. Он продул гермошлем струей слабого нейростимулятора с легким ароматом свежесваренного кофе. Выпрямился на негнущихся от долгого сидения ногах. Он все еще был жив и в полном сознании. «Меня зовут Константин Кратов, мне сорок четыре года, у меня есть две любимые женщины, а еще дочь и сын, я одолел безумное расстояние и теперь стою на пороге… на пороге… один бог знает, на пороге чего я сейчас стою».
Он выждал с полминуты в надежде, что когитр или его аналог в этом замкнутом пространстве отдадут какое-нибудь осмысленное распоряжение. Затем взялся за рукояти створок, с немалым усилием – механика, не кот чихнул! – открыл кабинку изнутри и вышел.
Теперь он стоял посреди необозримого лавового поля под бездонным черным небом. Потрясенный, раздавленный божественным, ни в какое воображение не помещающимся зрелищем, что явилось его человеческим глазам.
Эксаскаф «Гарпун Судного Дня» входил в Белую Цитадель.
8
Белая Цитадель имела дурную славу. Она не пропускала внутрь никакие материальные объекты. Это в незапамятные еще времена поставило крест на ее исследованиях. Ожидалось, что объект с массой средней планеты сумеет продавить защиту. Так, по крайней мере, утверждалось в «длинном сообщении».
Так пропустит или нет?..
Прежде чем Кратов успел проникнуться величием момента истины, правота авторов «длинного сообщения» получила однозначное подтверждение.
Черный бархат небес утратил свою безукоризненную неразрывность. Словно бы в занавес, скрывающий сцену перед началом действа, кто-то выстрелил из дробовика и наделал множество прорех, сквозь которые ударили кинжально-острые лучи ослепительного белого света. Проникая по эту сторону занавеса, лучи начинали жить собственной жизнью, мельчились, рассыпались, роились подобно внезапно самоорганизовавшемуся сборищу светляков, обтекая «Гарпун» и образуя красивые симметричные фигуры. Кратов провожал взглядом их полет, безуспешно пытаясь захватить в поле зрения творившееся над головой мельтешение целиком. Светляки обогнули эксаскаф и скрылись из виду, небо на короткий миг вернуло себе первозданный вид. И вдруг разошлось прямо по курсу движения корабля на две равных непроницаемо-черных половинки, а в стремительно увеличивавшемся просвете открывался уже чужой мир. Он не поражал новизной, складывался из вполне привычных элементов: светила большие и малые… планеты, по большей части окольцованные… кучные метеоритные потоки… облака и струи светящегося межзвездного газа… Но безумных космических расстояний, всех этих световых годов и парсеков здесь не было и в помине. Небесные тела пребывали в нещадной тесноте и едва ли не налетали одно на другое, но однако же чудом не сталкивались, резво выписывая замысловатые траектории, как будто некая покровительственная сила в самый последний момент разводила их на безопасное расстояние. О привычных законах механики можно было забыть. Никаких эллиптических орбит, не говоря уже о концентрических, никакого противоположения центробежных и центростремительных сил, никакой небесной механики. Вселенский произвол, свобода и беззаконие. «Гарпун» осторожно, как бы на цыпочках, вплывал в эту вольницу, и непохоже было, чтобы его движением кто-нибудь сознательно управлял. Вернее всего, он вынужденно принимал новые правила игры и отдавался во власть той силы, что уберегала иную вселенную от полного хаоса и разрушения. Громадная, бледная, как ядовитый гриб, планета в тонкой газовой оболочке проплыла мимо, едва не задев корабль дымчатым боком. Неотвратимо и смертоносно заходили в лобовую атаку своры астероидов-убийц, свинцово-серые, пористые и как бы обкатанные незримым прибоем, но затем, словно бы спохватившись, забирали книзу и кверху. Далеко впереди пылал кислотной бирюзой сплюснутый диск не то далекой галактики, не то близкого звездного скопления. Раскрученный пращой мегаломанского Давида, надвигался плазменный шар, ясно-желтый, в бурой сетке супергрануляции, в просторной, едва ли не в два диаметра, перистой короне. Не доходя порядочно, вдруг исполнился благоразумия и принял влево, мало не чиркнув гигантским, в половину вселенной, раскаленным боком по курившейся уже газовыми гейзерами поверхности «Гарпуна». Более всего Кратов желал бы попятиться и где-нибудь укрыться, но ничего годного для этих целей на лавовом поле, сомнительной во многих отношениях тверди, не имелось. Никогда еще не бывал он в столь близком соседстве с настоящей, полновесной звездой. Разминувшись на встречных курсах, небесные тела, звезда и эксаскаф, проследовали каждое по своим делам. Напоследок, словно бы в запоздалой попытке все же прихватить дармовой трофей, звезда вдруг выбросила в пространство длинное витое щупальце протуберанца. Дымящийся янтарный змей, следуя рериховскому роковому сюжету, опоясал планету кольцом обречения, но не счел добычу заслуживающей стараний и слабодушно распался мерцающими блестками. «А ведь это та самая метрика, которая хочет вытеснить нас с нашего места в иерархии Мульти-Метра, – подумал Кратов, вспомнив зловещее предупреждение, озвученное доктором Утупсурвиксу. – Не сказать, будто выглядит агрессивно, но что-то хищное в ней проглядывает. Судя по той толкотне, что здесь творится, в ее потугах есть физически определенный здравый смысл. Быть может, перенаселенность выталкивает ее на более высокий уровень потому, что там отпущено больше простора? Слишком осознанное решение для неодушевленных структур. А модель Живой Вселенной, как мы с доктором Утупсурвиксу договорились, в научной картине мира есть пройденный этап…»