Кратов заставил себя выбраться из кабины, сомнамбулически осушил кожу и волосы, закутался в белый махровый халат и вышел в коридор.
– Я уж подумал, что вам стало дурно, – участливо промолвил Феликс Грин. – Или вы там уснули. Вот, выпейте.
Он сунул Кратову под нос высокий бокал с густой жидкостью апельсинового цвета и запаха.
– Что это за гадость? – спросил Кратов, капризно морщась.
– Откуда мне знать, – отвечал Грин. – Док Мурашов запас такого добра на небольшую деревню, он вечно нас потчует…
Грин выглядел суетливым чуть более обычного, вязкая забота в его голосе и поступках казалась ненатуральной. Но он был как-то уж слишком спокоен для человека на борту корабля с пропавшей командой, затравленным чертом и двумя мертвецами.
2
…«Когда вернусь, – произнес Фриц Радау, мечтательно прикрыв глаза, – первым делом залезу в бассейн с чистой водой, а на бортике уже заранее будет выстроена батарея из пивных банок. Всех сортов! Я улягусь на воде, глупо таращась в небо, нормальное такое синее небо, безо всяких там извращений, то есть не зеленое, не красное какое-нибудь, а просто синее. А в руке у меня будет банка пива. Я начну с той, что справа, и так по порядку, по возрастанию градуса… Ты любишь пиво, Klein?»[4] – «Ненавижу, – сказал Кратов угрюмо. – И ты это прекрасно знаешь, Greis».[5] Разговоры на тему «когда вернусь и что сделаю» выводили его из равновесия. К тому, что на этой планете его иначе, как Кляйн, не называли, он уже привык и сам на автопилоте обзывался Грайсом. «…И только к вечеру, – продолжал витийствовать Радау, не обращая внимания, – потому что у меня иссякнут запасы хорошего пива, а за пополнением придется тащиться к старику Фишеру, лучше Вольфганга Фишера никто в наших местах пива не варит, дай бог ему меня дождаться, старому черту… Только к вечеру я вылезу из бассейна, если к той поре у меня не отрастут плавники и не прорежутся жабры, срежу лишнюю шерсть с башки и морды, включу все видеалы, что есть в доме, напялю смокинг, жилет в крупную звездочку, как дядя Сэм из старых комиксов, нацеплю бабочку на шею и в таком дурацком виде примусь тревожить друзей. Привет, скажу я, как вы тут без меня обходились восемь лет? Забыли уже о том, что я жив и требую знаков дружбы и уважения?» – «Свинство, – сказал Кратов сердито. – Весь день киснуть в луже и хлебать помои!» – «Doofkopf,[6] – промолвил Радау без злобы. – Что ты смыслишь! Тебе в твоем сопливом щенячьем возрасте хотя бы знакомо такое понятие – маленькие удовольствия?» – «Удовольствие может только большим, – ответил Кратов уверенно. – В жизни нет времени размениваться на мелочи». – «Поспорил бы я с тобой, – сказал Радау. – Кабы не был когда-то таким же Milchreisbubi…[7] Ну, чего расселся? Топай на корабль, будешь мне оттуда сигналить, а я займусь калибровкой. Только не вздумай врубать сепульку сразу на всю мощь, я тут в момент оглохну. Сотворишь, как в прошлый раз, – считай, что я остался без ушей, а ты и вовсе без головы, которую я тебе, Кляйн, откручу напрочь за ненадобностью». – «До головы еще дотянуться надо, Грайс», – хмыкнул Кратов, поднимаясь на ноги и взирая на низенького круглого Радау сверху вниз, как Арагорн на хоббита. Тот сделал вид, что не расслышал иронии. Испытывая громадное удовлетворение от того, что нынче почти удалось избежать пустопорожней болтовни (пивные банки вокруг бассейна были не в счет), Кратов покинул территорию маяка. Он ломил сквозь черный сухостой, словно танк, не разбирая дороги. Треск от него стоял, должно быть, на мили вокруг. Плевать, Нимфодора проходит по разряду миров с неагрессивной биосферой… Беззаботно закинутый за спину фогратор ежеминутно цеплялся за распяленные сучья, и Кратов уже решил для себя, что завтра непременно позабудет железяку на корабле, хотя Радау, как старший в команде, не упустит случая сжить его со свету. Лучше выслушать десяток лишних нотаций, смиренно потупивши взор и прикинувшись проштрафившимся курсантиком, нежели пережить очередной пароксизм воздыханий о пиве, копченых окороках, старике Фишере, старике Шмидте, лошадях, красотках и прочих грядущих утехах, в каких Фриц Радау намеревался скоротать остаток дней. Тем более что самой большой неприятностью на всей планете был единственно этот сухой привязчивый кустарник, а помимо того ни опасных тварей, ни стихийных бедствий здесь не ожидалось. «Еще пару-тройку прогулок от маяка на корабль и обратно, – думал Кратов, – и я вытопчу тропу. Наверное, где-то здесь должна бы сохраниться тропа. Строители, подготовив посадочную площадку на таком удалении от маяка, чем-то в своих решениях руководствовались. Например, здравым смыслом. Сколько лет здешнему маяку? Никак не меньше полусотни. Спустя столько лет их мотивы никому уже недоступны. Во всяком случае, им должен был осточертеть этот хруст, и они вынуждены были позаботиться о тропе. Если не допустить, впрочем, что в ту пору кустарника не было и в помине, а вырос он с их уходом. Возможно, было так, что, высадившись, они первым долгом расчистили целое футбольное поле, на одном конце которого стоял корабль, а на другом возводился маяк. В перерывах между работой они с удовольствием гоняли мяч. А потом улетели, и поле заросло черной дрянью, которая имеет привычку высыхать и превращаться в собственные хрустящие скелеты. Или, скажем, были то вовсе не люди, а неведомы зверушки. Маяк они ладили, разумеется, по нашему проекту, в расчете на типусов вроде меня и Радау с его пивными мечтаниями, но кустарник им совсем не мешал. Они проходили сквозь него, как вода сквозь пальцы. Какие-нибудь работящие гномы с локоток ростом. Хоббиты. Строили маяк для Арагорна». Он застрял ботинком в особенно густом сплетении торчавших из земли корней и остановился, меланхолично высвобождаясь. «Или вообще плазмоиды. Тугая коллоидная тучка, обтекающая материальные преграды, чтобы вновь слиться по другую сторону. Нешто спросить Радау? Нет уж, лучше умереть в неведении… А поступлю я вот как: разыщу на приборной начинке маяка застарелую пломбу, высмотрю, чей там фирменный знак выбит, и проведу идентификацию». В каких-то десятках шагов от корабля Кратов внезапно ощутил, что за ним следят. Чужие глаза. Не было ничего диковинного в том, что он обнаружил присутствие постороннего. Читать эмоциональный фон умели многие, но у звездоходов это дополнительное чувство развивалось и оттачивалось специальной подготовкой. А он и здесь оставался звездоходом, хотя бы и в изгнании. Поэтому он всегда знал, где находится Радау и какие в каждый момент времени чувства испытывает. Он мог слышать, когда из тундры или лесной чащобы бесшумно и незримо возникала чужеродная тварь, и с большой долей уверенности мог угадать, что ею управляло – голод или простое любопытство… То не был какой-то местный обитатель, прикидывавший свои шансы в охоте на необычную добычу. Никаких неведомых зверушек. Человек, и, похоже, не один. И следил он за Кратовым без особого добросердечия. Следовательно, не Радау, которому вдруг втемяшилось тайком последовать за новообращенным плоддером, чтобы как-нибудь пугнуть его или же, опередив на пару минут, по-хитрому «заговорить» корабельный люк, а после досыта насладиться зрелищем растерянной физиономии. Уж что-что, а специфику эмо-фона напарника за дни, проведенные вместе, Кратов успел запомнить накрепко. Преобладавшая там форманта симпатии вне зависимости от того, как вел себя новичок, в добром ли расположении духа пребывал, капризничал ли, выдавала Радау с головой. И, при всех его плоддерских достоинствах и опыте, вряд ли он сумел бы подобраться бесшумно… Кратов остановился. Огляделся. Чудес не бывает: где-то поблизости хрупнула задетая ветка. «Ну, будет таиться, – сказал он небрежно. – Я вас чувствую, как вижу, так что покажитесь». Кусты расступились, выпуская на лысую посадочную площадку двоих. Оба в старых, обтерханных, нечистых комбинезонах с прорехами. Оба заросшие бородищами по самые глаза. Только у одного она была черная, кудлатая, с проседью, что называется – цыганская, и сам он походил на кочевого цыгана, так и не поладившего с цивилизацией. А у другого – русая, окладистая, аккуратно расчесанная на два языка и непринужденно сочетавшаяся со стрижкой «под горшок», что делало его пусть и не таким зверовидным, как первый, но все же достаточно свирепым, страшноватым своей демонстративной первобытностью, иновременностью облика. Вместо обычных в походных условиях шлемов с масками у черного на голове возлежала какая-то легкомысленная брезентовая панамка, а у русого макушку украшала кожаная каскетка с заклепками. И, что особенно не понравилось Кратову, правые руки у обоих весьма красноречиво лежали на фограторах, одинаково болтавшихся на перекинутых через шеи ремнях. «Какой чувствительный, – сказал Цыган жестяным голосом. – Ну, подойди». – «Ты один здесь?» – доверительно спрос