– Господа, – звучно возгласил Татор. – Теперь, когда мы вдоволь насладились детским утренником с непристойностями, предлагаю принять некое конструктивное решение.
Белоцветов, не сдержавшись, прыснул в кулак.
– Простите, командор, – сказал он, порозовев. – Но что тут решать? Сделаем анализ крови, биопсию… что там у вас обычно принято, док?
– Еще можно аутопсию, – кротко подсказал Мурашов.
– Но ведь это, кажется… – неуверенно начал Татор.
– Вскрытие, – кивнул Мурашов.
– Вот-вот, – с воодушевлением подхватил Белоцветов. – И сразу выясним, кто есть кто. Иными словами, «вскоре пришло мне на ум, что то, может статься, адские духи, кои, приняв сию личину, таким бездельническим скаканием и обезьянством глумятся надо всем родом человеческим».[26]
– Спасибо, – сказал Мадон дрожащим от обиды голосом.
– «Я молодой человек без всяких средств, – не запозднился Белоцветов, – ничего не могу предложить вам, кроме сердца».[27]
– Санти, – сказал Татор укоризненно. – Прошу вас, не зарывайтесь.
– Честное слово, мастер, – сказал Белоцветов, оправдываясь. – Давно я не видывал такой развлекухи! Так и подмывает спросить: можно я оставлю себе обоих?!
– Можно, – ответил Татор, сохраняя каменное выражение лица. – Если они готовы поделить вознаграждение.
– Черта с два! – немедленно вскричал Мадон в синем. – Я трудился, не покладая рук, рисковал жизнью, уворачивался от обстрела взбесившегося тектона, и вдруг из снежной тундры выползает какой-то прохвост и пытается отнять мои энекты!..
– А ничего, что это мои энекты? – взвился Мадон в лиловом. – Что это я подставлял свою задницу на Тетре, удирал от афтершоков на Амрите, отбивался от вражеской техники здесь, на Таргете?!
– Генетический тест! – заорал синий Мадон. – Любой сложности, вплоть до вскрытия… если, конечно, потом вы умело меня залатаете, док…
– Хотел бы охладить ваш пыл, друзья, – пасмурным голосом сказал Мурашов. – Ведь я уже делал кое-какие тесты. И у меня плохие новости.
– Для кого? – встрепенулся лиловый Мадон.
– Для обоих, – сказал Мурашов. – На том уровне чувствительности, что имеется у аппаратуры на борту «Тавискарона», провести между вами различия на молекулярном уровне не представляется возможным.
– Merde! – рявкнул синий Мадон. – Но ведь есть же еще эмо-фон! Не хотите же вы сказать, что у меня с этим жалким дубликатом одинаковый эмо-фон…
– У меня новости хуже прежних, – проронил Мурашов, пряча взгляд. – Видите ли, коллеги… вы, верно, путаете эмо-фон с психоэмом. Ведь что такое индивидуальный эмоциональный фон? Всего лишь сочетание слабых электромагнитных колебаний, условно отражающее переживаемый неким субъектом спектр сложно организованных эмоций. Что дает счастливую возможность людям со специальной подготовкой, вроде нас с вами, интерпретировать означенный спектр с известной долей достоверности. Никаких маркеров уникальности там нет. Это как клавиши рояля: два разных виртуоза способны сыграть на них один и тот же этюд, не исказив ни ноты и внушив стороннему уху иллюзию тождества. Dispeream,[28] да я встречал высших приматов, у которых эмо-фон был сложнее, чем у половины Европейской лиги футбола! Иное дело психоэм, сочетание эмоционального спектра с индивидуальными психологическими характеристиками, он также содержит отпечаток морфогенетической природы организма и уникален для всякого мыслящего существа.
– Что в свое время дало повод исследователям, столкнувшимся с маскерами, отказать им в разумности, – кивнул Кратов. – И сильно запутало нас.
– Отлично, – обрадовался Белоцветов. – Теперь мы знаем, как уличить самозванца.
– И с этим человеком я годами делил кров и стол?! – вскричал лиловый.
– Тебе не удастся сбить моего друга с толку! – огрызнулся синий.
– Так о чем это я, – сказал Мурашов смущенно. – У нас нет аппаратуры для сканирования психоэма. Никому как-то в голову не пришло, что вдруг возникнет необходимость отделять агнцев от козлищ.
26
Ганс Якоб Кристоффель фон Гриммельсгаузен (ок. 1622-1676), «Симплициссимус».