Нфебетнехп вздрогнул, словно от энергетического разряда.
Прозвучал тусклый неживой голос:
– Кто правит Империей?
«Да что с вами всеми такое», – подумал Кратов.
– Тахагаурарен Тахиттин Тинахтахаун, – оттарабанил он. – Двадцать седьмой…
– Все тот же император, – пробормотал Нфебетнехп. – Ничего не меняется. Время остановилось.
– Патриций, – сказал Кратов. – Время течет по-разному.
Тахамаук с видимым усилием попытался развернуться к нему всем телом, но застрял на половине движения. Так и сидел вполоборота, кося одним глазом в сторону собеседника. Ему это не доставляло никакого неудобства, хотя у Кратова от одного только зрелища заныла шея.
– Расскажи мне про время, – сказал живой мертвец, и в этой фразе слышалась вековая ирония.
– Лучше я расскажу про космический транспорт и экзометрального зверя, – промолвил Кратов.
– Не нужно, – отозвался Нфебетнехп. – Я знаю эту историю.
Он выдыхал каждое слово из самых глубин своего древнего тела, делая долгие промежутки, словно бы вспоминая стершиеся смыслы и правила. Казалось, вот-вот он замолчит насовсем и больше не издаст ни звука.
«Ну, хорошо, – подумал Кратов. – Он мертвец по своей воле. Я дважды погибал и воскресал, и это только подтвержденные случаи. Имею право считать себя почетным мертвецом. Мы обитаем в одной парадигме. Он обязан меня выслушать. И не просто выслушать, а проникнуться моей идеей. Если я что-то понимаю в психологии тахамауков… а понимаю я немного, но кое-какие гипотезы могу строить… у меня найдется, что ему предложить в награду».
– Другой транспорт, – сказал он настойчиво. – Другое время. Эту историю вы не знаете.
Минула геологическая эпоха. Утонули континенты, вымерли динозавры, легли и растаяли ледники.
– Я слушаю, – произнес Нфебетнехп.
Ручей бежал по своим ручьиным делам, шурша ледяными струями по крупному галечнику, явно искусственному. Время смешалось с холодным воздухом и оцепенело. В черных небесах незримо плыли броневые плиты, с наивным усердием отгораживавшие Скрытый Мир от всех прочих миров Галактики.
Кратов рассказывал про грузопассажирский корабль класса «гиппогриф», бортовой индекс «пятьсот-пятьсот», более не существовавший во плоти. Про то, что сталось с его экипажем.
Патриций Нфебетнехп то ли слушал, то ли дремал. С мертвецами все неочевидно.
Кратов закончил историю и поведал о своих намерениях.
Минула еще одна геологическая эпоха. Звезды разгорелись и угасли, планеты сошли с орбит и погибли.
– Мне это неинтересно, – наконец ответил Нфебетнехп. – Не нужно спрашивать, почему.
– Тлеть, а не гореть, – сказал Кратов. – Стать растением в корявой замшелой коре. Забывать имена, события и даты. Забыть даже самого себя. Прожить яркую жизнь, все утратить и обесценить прожитое. Это достойно мыслящего существа?
– Вполне, – откликнулся Нфебетнехп.
– Заживо гнить на берегу ручья, бездумно наблюдая, как поток уносит смыслы и сути. Ничего не ждать и ничего не помнить. Отринуть всех, кто был дорог.
– Пустое, – сказал Нфебетнехп. – Все пустое. Все предрешено.
– Хранить то, что вам не принадлежит, и не доставить по назначению.
– Что изменится? – спросил Нфебетнехп. И сам же ответил: – Ничего нельзя изменить. Потому что ничего и никогда не меняется.
Кратов иезуитски усмехнулся:
– Пустое, – повторил Нфебетнехп. – Ты, я вижу, быстроживущий. Мне все равно, как ты тут очутился. Тебе пора уходить.
Он начал отворачиваться. Неуклюже и медленно, будто боялся рассыпаться в движении.
– Но я могу вам обещать кое-что заманчивое, – сказал Кратов.
Он придвинулся вплотную к слоновьему складчатому уху и негромко, почти шепотом назвал свою цену.
Завершился протонный распад, свет угас, вселенная наполнилась черными дырами, что поглощали вещество и испаряли энергию, неуклюже имитируя астрофизическую реальность мироздания.