– Расскажи мне про время, – сказал живой мертвец, и в этой фразе слышалась вековая ирония.
– Лучше я расскажу про космический транспорт и экзометрального зверя, – промолвил Кратов.
– Не нужно, – отозвался Нфебетнехп. – Я знаю эту историю.
Он выдыхал каждое слово из самых глубин своего древнего тела, делая долгие промежутки, словно бы вспоминая стершиеся смыслы и правила. Казалось, вот-вот он замолчит насовсем и больше не издаст ни звука.
«Ну, хорошо, – подумал Кратов. – Он мертвец по своей воле. Я дважды погибал и воскресал, и это только подтвержденные случаи. Имею право считать себя почетным мертвецом. Мы обитаем в одной парадигме. Он обязан меня выслушать. И не просто выслушать, а проникнуться моей идеей. Если я что-то понимаю в психологии тахамауков… а понимаю я немного, но кое-какие гипотезы могу строить… у меня найдется, что ему предложить в награду».
– Другой транспорт, – сказал он настойчиво. – Другое время. Эту историю вы не знаете.
Минула геологическая эпоха. Утонули континенты, вымерли динозавры, легли и растаяли ледники.
– Я слушаю, – произнес Нфебетнехп.
Ручей бежал по своим ручьиным делам, шурша ледяными струями по крупному галечнику, явно искусственному. Время смешалось с холодным воздухом и оцепенело. В черных небесах незримо плыли броневые плиты, с наивным усердием отгораживавшие Скрытый Мир от всех прочих миров Галактики.
Кратов рассказывал про грузопассажирский корабль класса «гиппогриф», бортовой индекс «пятьсот-пятьсот», более не существовавший во плоти. Про то, что сталось с его экипажем.
Патриций Нфебетнехп то ли слушал, то ли дремал. С мертвецами все неочевидно.
Кратов закончил историю и поведал о своих намерениях.
Минула еще одна геологическая эпоха. Звезды разгорелись и угасли, планеты сошли с орбит и погибли.
– Мне это неинтересно, – наконец ответил Нфебетнехп. – Не нужно спрашивать, почему.
– Тлеть, а не гореть, – сказал Кратов. – Стать растением в корявой замшелой коре. Забывать имена, события и даты. Забыть даже самого себя. Прожить яркую жизнь, все утратить и обесценить прожитое. Это достойно мыслящего существа?
– Вполне, – откликнулся Нфебетнехп.
– Заживо гнить на берегу ручья, бездумно наблюдая, как поток уносит смыслы и сути. Ничего не ждать и ничего не помнить. Отринуть всех, кто был дорог.
– Пустое, – сказал Нфебетнехп. – Все пустое. Все предрешено.
– Хранить то, что вам не принадлежит, и не доставить по назначению.
– Что изменится? – спросил Нфебетнехп. И сам же ответил: – Ничего нельзя изменить. Потому что ничего и никогда не меняется.
Кратов иезуитски усмехнулся:
– Пустое, – повторил Нфебетнехп. – Ты, я вижу, быстроживущий. Мне все равно, как ты тут очутился. Тебе пора уходить.
Он начал отворачиваться. Неуклюже и медленно, будто боялся рассыпаться в движении.
– Но я могу вам обещать кое-что заманчивое, – сказал Кратов.
Он придвинулся вплотную к слоновьему складчатому уху и негромко, почти шепотом назвал свою цену.
Завершился протонный распад, свет угас, вселенная наполнилась черными дырами, что поглощали вещество и испаряли энергию, неуклюже имитируя астрофизическую реальность мироздания.
– Что я должен сделать? – спросил патриций Нфебетнехп.
11
– Вы с ума сошли, Консул, – сказал советник Кьейтр Кьейрхида осуждающе. – Ничего, что я так вас называю? Для доктора ксенологии вы ведете себя чересчур безрассудно и мало заслуживаете почетного обращения.
На сей раз не было ни раскладного стульчика, ни чадящей сигары, ни даже ртутных одеяний. Советник сидел на сером валуне, безо всяких удобств, не на что облокотиться или откинуться, отчего на изборожденном его лице читалось громадное неудовольствие. На советнике был простой летный комбинезон с эмблемой Правящего дома, лысая голова непокрыта, иззябла и потому сильнее обычного напоминала необитаемое небесное тело.
Не отвечая, не замедляя шаг, Кратов обогнул тахамаука – тот проводил его взглядом, исполненным возмущенного недоумения, – и прижался лбом к теплому, шерстистому боку Чуда-Юда.