– Вот так возьмете и устранитесь? – спросила Шарона недоверчиво.
– Не просто устранюсь, – жизнерадостно заявил Кратов. – А убегу прочь сломя голову, как черт от ладана. Займусь наконец семьей и любимым делом. Выкину из памяти – моей просторной, наконец-то цельной памяти все эти чудовищные слова: «рациоген»… «длинное сообщение»…
Шарона прищурилась.
– А вы не похожи на существо с промытыми мозгами, – сказала она оценивающе.
– Я существо с мозгами, занятыми черт-те чем, – проворчал Кратов.
– В реке тонут трое, – сказала Шарона. – Ребенок, женщина и старик. Ну, и, допустим, кошка. Кого вы кинетесь спасать?
– Посмотрите на меня, инспектор, – усмехнулся Кратов. – Я что, произвожу впечатление человека, который станет выбирать?! Да я всех вытащу.
14
Едва они покинули помещение, как суровая натура госпожи Терлецкой претерпела разительные перемены. Аскетичный функционер обернулся восторженной пейзанкой.
– Ах! – восклицала она, подставляя изможденный лик теплым лучам и жмурясь. – Что за прелесть это солнце! Этот воздух с запахами свежих трав, этот шум речных вод! И тут вы с этим чертовым гиперментаром… Идемте же к нему, доктор Кратов.
Тот, улыбаясь, как чеширский кот, совершил изящный приглашающий жест.
Рациогену был отведен один из пустых ангаров на задворках командного центра. Возле разверстых, темневших зловещим провалом ворот застыли на манер адских привратников четыре сервомеха. Вскинутые манипуляторы придавали им вид грозный и фантасмагорический. При виде сервомехов Шарона сразу же замолчала и сделалась меньше ростом. «Я же говорил: все под контролем, – склонясь, шепнул ей Кратов. – Эти стальные парни отпугнут самого дьявола». Разумеется, он преувеличивал. Для целей безопасности были употреблены совершенно иные средства, стороннему глазу неприметные, но намного более эффективные.
Остановившись на пороге, Кратов нащупал ладонями невидимую твердь изолирующего поля. Шарона, уловив его движение, не сдержалась и потыкала в упругую пустоту пальцем.
– Pulsate et aperietor vobis,[34] – произнес Кратов величественным голосом.
– Что это значит? – поразилась Шарона. – Вы, кажется, цитируете христианский Новый Завет?!
– Это все Феликс Грин, наш третий навигатор. Увлекающаяся натура. Классическая латынь – его хронологически последнее хобби. А сейчас, – Кратов воздел указательный палец, – должна прозвучать музыкальная фраза из рождественского гимна.
В первозданной тишине, нарушаемой лишь шорохом травы, разлились хрустальные колокольцы.
– «God rest ye merry Gentlemen», – сказала Шарона безмерно удивленным тоном. – Миленько. Что все это значит?
– Нам разрешен доступ к рациогену, – пояснил Кратов.
– Невзыскательно, – припечатала Шарона, решительным шагом устремляясь в прохладный сумрак.
Они прошли узким коридором, похожим на ребристую трубу, миновали несколько пустовавших отсеков и задержались перед тяжелой бронированной дверью, перехваченной для надежности металлическими полосами.
– Что нам исполнят на сей раз? – иронически осведомилась Шарона.
– А вы умеете петь колыбельные? – спросил Кратов и приложил ладонь к сенсорной панели, неразличимой среди броневых чешуй.
– Кого я должна убаюкать?
– Всех нас.
Госпожа инспектор не успела подобрать достаточно язвительную реплику, потому что ее внимание было привлечено открывшимся за беззвучно отошедшей дверью зрелищем.
Рациоген возлежал на невысоком постаменте в перекрестье световых лучей, словно гигантский брусок льда на блюде. Его бока были избавлены от инея и грязи и сияли чистой беспримесной голубизной. Вокруг прибора бесшумными призраками, без суеты и спешки, орудовали незнакомые люди в белых комбинезонах с капюшонами. Из прежде укрытых в корпусе, а теперь обнаженных панелей отходили тонкие разноцветные кабели. Часть из них была присоединена к двум продолговатым белым капсулам, другая часть была свободна и покачивалась на весу хищными змеиными головами.
Ближайший из белых призраков обернулся и пружинистым шагом направился к визитерам. Еще один последовал за ним, но затем остановился и выжидательно замер в некотором отдалении.
– Привет, братишка, – сказал первый спокойным тоном, как если бы продолжал беседу, прервавшуюся только вчера. – Ты ведь не будешь настаивать, чтобы мы обнялись, не так ли?