Я издал торжествующий вопль.
Вопль отдался странным эхом, как будто я очутился в бутылке[96].
Мгновением позже раздался другой вопль. Он был на удивление громким и звучал сразу отовсюду. Он оглушил меня. Это отвлекло меня достаточно, чтобы я обратил внимание на то, где я нахожусь. Что именно одевает меня и защищает от мира. Скажем прямо: это была человеческая плоть.
Точнее, плоть Натаниэля.
Если суп в Факварловой супнице защищал меня от губительного серебра лишь отчасти, тело Натаниэля справлялось с этим куда лучше. Моя сущность была расточена — в костях, и в крови, и в каких-то веревочках (очевидно, это были связки); я был везде, от волос до кончиков пальцев. Я ощущал биение его сердца, бесконечный ток крови по жилам, шорох и свист в мехах лёгких. Я видел слабейшие электрические разряды, пробегающие в мозгу; я видел (менее отчётливо) и мысли, которые они обозначали. И на миг меня охватило изумление — я как будто вступил в огромное здание, какую-нибудь мечеть или святилище, и узрел его совершенство: это было нечто воздушное, выстроенное из глины. Потом я удивился снова — как такая бестолковая штука вообще работает. Она была такая хрупкая, такая слабая и нескладная, настолько прикованная к земле!
Что могло быть проще, чем захватить над ней контроль, обойтись с телом как с повозкой или телегой — средством передвижения, которое может доставить меня, куда мне будет угодно! Меня охватило искушение — слабое-слабое искушение… Я бы мог, не медля ни секунды, наброситься на мозг, подавить его слабые движения и сам взяться за рычаги, чтобы заставить механизм продолжать работать… Несомненно, Ноуда, Факварл, Наэрьян и все прочие сделали это с немалым удовольствием. Это была их месть в миниатюре, их торжество над человечеством в масштабах одного отдельно взятого человека.
Но это было не по мне.
Хотя искушение присутствовало, заметьте себе.
Мне никогда особо не нравился голос Натаниэля, но на расстоянии он был все же более или менее переносим. А сейчас было такое ощущение, как будто меня привязали внутри громкоговорителя, врубленного на полную мощность. Когда он говорил, эхо его голоса отдавалось во всём моём существе.
— Китти! — воскликнул этот громогласный слоноподобный голос. — Я ощущаю в себе такую энергию!
Её голос донесся до меня слегка приглушенным, исказившимся в его ушах.
— Расскажи! Как ты это ощущаешь?
— Она струится сквозь меня! Я чувствую себя таким лёгким! Я мог бы подскочить до самых звезд![97]
Он заколебался, словно смущенный своим восторгом, столь неподобающим волшебнику.
— Китти, — спросил он, — я как-нибудь изменился внешне?
— Да нет… Разве что сутулишься меньше. А глаза открыть можешь?
Он в первый раз за всё время открыл глаза, и я выглянул наружу. Поначалу все немного двоилось, казалось смутным и расплывчатым. Думаю, это из-за его человеческого зрения — оно такое слабое и ограниченное! Потом я подключил свою сущность, и все сделалось отчётливее. Я окинул взглядом все семь планов. Натаниэль ахнул.
— Ты просто не поверишь! — взревел он прямо мне в ухо. — Китти! Такое впечатление, что все сделалось более многоцветным и многомерным. А вокруг тебя такое сияние!
Это была её аура. Она всегда была более мощной, чем у среднего человека, а с тех пор как Китти побывала в Ином Месте, её аура светилась, как полуденное солнце. С Птолемеем было так же. Я никогда не видел такого ни у кого из других людей. По телу Натаниэля пробежала дрожь изумления; его мозг буквально бурлил от восторга.
— Ты такая красивая! — сказал он.
— А ты что, только теперь заметил?
Да, сплоховал парень. Его, собственно, погубил тон крайнего удивления, которым это было сказано[98].
— Да нет! Я только хотел сказать…
Тут я решил, что пора заявить о себе. Этот зануда ведь не сам по себе такой молодец. Я перехватил контроль над его глоткой.
— Не мог бы ты говорить потише? — осведомился я. — А то мне не слышно, как ты думаешь.
Тут он сделался очень тихий. Собственно, они оба. Я почувствовал, как он машинально попытался зажать рот, словно рыгнул в приличном обществе.
— Да-да, именно, — сказал я. — Это я. А ты думал, я буду тихо-мирно сидеть внутри? Ошибаешься, сынок. Теперь нас в этом теле двое. Заруби себе на носу.
И чтобы доказать серьёзность своих намерений, я заставил его поднять руку и деловито поковыряться в носу. Натаниэль издал протестующий вопль.
— Прекрати немедленно! Я опустил руку.
— Это далеко не все, на что я способен, если решу за тебя. О-о, какой тут любопытный маленький мирок! Такое впечатление, что тебя окунули в шоколадный мусс, только без приятного вкуса и запаха. Кое-какие твои мысли, Натаниэль… Ого! Если бы Китти знала…
Тут он наконец сумел овладеть собственным ртом.
— Довольно! Контроль остается за мной. Мы же договорились. Мы должны действовать сообща, иначе нам обоим грозит гибель.
— Он прав, Бартимеус, — сказала Китти из своего кресла. — Мы и так уже потеряли слишком много времени. Вам нужно работать вместе.
— Отлично, — ответил я, — но пусть он меня слушается. Мне о Факварле и Ноуде известно побольше, чем ему. Я способен предугадывать их поступки. А управлять его телом я могу отлично. Вот, гляди…
Я прекрасно представлял себе устройство ножных мускулов; я согнул ноги, распрямил — а моя сущность сделала остальное. Мы с места перемахнули через стол и очутились в дальнем конце комнаты.
— Недурно, а? — хихикнул я. — Как по маслу!
Я согнул ноги снова, распрямил… Но волшебник в тот же самый момент попытался пойти в противоположном направлении. Наше тело взбрыкнуло, одна нога взлетела в воздух, вторая сделала шаг. В результате ноги у нас разъехались, мы вскрикнули в унисон от лёгкого замешательства и рухнули на ковер.
— Ага, — сказала Китти. — Просто превосходно.
Подниматься на ноги я предоставил Натаниэлю самостоятельно.
— Я так и знал, что все так будет! — рявкнул он. — Это безнадежно.
— Тебе просто не нравится, когда тобой командуют! — отпарировал я. — Тебе не нравится, когда что-то зависит не от тебя, а от твоего раба! Сколько волшебника ни корми…
— А ну тихо! — сказала Китти.
Может, дело было в её ауре, а может, в чем-то ещё, но теперь в ней появилось нечто, не допускающее возражений. Так что мы заткнулись и предоставили ей высказаться.
— Если бы вы на секундочку прекратили собачиться, — продолжала она, — вы бы поняли, что вы вдвоем действуете куда лучше и эффективнее, чем Ноуда и прочие с их крадеными телами. Факварл в Хопкинсе чувствует себя как дома, но он долго практиковался. А прочие почти беспомощны.
— Она права… — сказал Натаниэль. — Ноуда даже ходить не мог.
Потребовался интеллект джинна, чтобы догадаться, в чем дело.
— Тут есть два важных различия, — сказал я. — Во-первых, я не стал уничтожать твой разум. Это, несомненно, помогло. А во-вторых, я знаю твоё настоящее имя. Бьюсь об заклад, это позволяет мне проникнуть в тебя куда глубже, чем дано прочим духам. Вот видишь, как удачно вышло. Я знал, что рано или поздно это пригодится.
Волшебник почесал подбородок.
— Может быть…
Но тут наши философические размышления были прерваны нетерпеливым возгласом.
— Это, в сущности, не важно! — отрезала Китти. — Просто предупреждайте друг друга о том, что вы собираетесь делать, и это позволит избежать дурацких оплошностей. А теперь — как насчёт посоха?
Как насчёт посоха?! Всё это время мы сжимали его в кулаке, и даже сквозь изолирующие кости и плоть Натаниэля я ощущал его присутствие. Я чувствовал, как непрерывно ворочаются могучие существа, заточенные в нем, смутно слышал, как они молят выпустить их на волю. Заклятия, наговоры и печати, наложенные Глэдстоуном на дерево, были так же мощны, как и в день их создания. Оно и к лучшему: таящаяся в нем энергия, если выпустить её наружу, могла бы сровнять с землей пару городских кварталов[99]. Китти пристально смотрела на нас.
96
Уж в чем, в чем, а в бутылочной акустике я разбираюсь, можете мне поверить. Большую часть шестого века я провел в старой склянке из-под кунжутного масла, запечатанной воском и бултыхающейся в волнах Красного моря. Моих воплей никто не слышал. Наконец меня освободил старый рыбак — к тому времени я уже настолько отчаялся, что на радостях решил было выполнить несколько его желаний. Я вырвался наружу в облике дымного великана, выпустил несколько молний и наклонился, чтобы спросить, чего он желает. Бедолага тут же и помер от разрыва сердца. В этой истории должна быть какая-то мораль, но хоть убейте, я её не вижу.
97
С его точки зрения это ощущение было вполне логичным. Он ведь вобрал в себя меня, существо из воздуха и пламени.
98
В этом мире ничто не меняется. Нефертити вечно проделывала то же самое с Эхнатоном: подкрадывалась к нему именно в тот момент, когда он подсчитывал собранный урожай, и интересовалась, как она смотрится в новом головном уборе. И он каждый раз спотыкался на том же самом месте.
99
Использовать подобный талисман — это всё равно что отвинчивать пробку с бутылки с газировкой. Или нет. Вот, пожалуй, более удачное сравнение — представьте, что вы сначала хорошенько растрясли эту бутылку. А теперь вы медленно-медленно откручиваете крышку, и… Вся штука в том, чтобы отвинтить её ровно настолько, чтобы сперва выпустить немножечко газа. Тогда волшебник может направить энергию, куда ему надо. А если отвернуть пробку слишком сильно или сделать это слишком быстро, то обольешься с головы до ног, если можно так выразиться. В числе знаменитых сооружений, разрушенных в результате небрежного обращения с талисманами, Александрийская библиотека и Фаросский маяк, вавилонские висячие сады, цитадель Великого Зимбабве и подводный косский дворец.