Лица стали исчезать из его поля зрения. Последними были Агмон и Хаган.
– Прощай, друг. Я напишу о тебе эпическую поэму. Люди никогда не забудут твоего подвига! – Агмон ударил себя кулаком по левой стороне груди. В глазах его снова стояли слезы.
– Удачи тебе, мальчик, – ответил ему Антон Сергеевич.
Хаган молча встал перед ним на одно колено и сжал огромной ручищей его ладонь.
– Тебе повезло, что не пришлось биться со мной, легко отделался, – он улыбался, но губы его дрожали и кривились.
– Ничего, гигант. Еще встретимся, – зачем-то пообещал ему Урсус.
Когда лошадиный топот затих, оказалось, что вопреки прогнозу лекаря он все-таки дожил до заката.
Закат был таким же величественным и прекрасным, как и всегда. И умирающий любовался им, пока солнце не утонуло в море.
Не было ни страха, ни паники, ни сожаления. Скорее он ощущал покой и странную, цепенящую негу. Его стали покидать чувства. Сначала совсем отпустила боль. Потом он перестал чувствовать ветер и тепло песка. Больше не чувствовал тело. Ушло зрение. Сначала стало темно, как в яме, в которой он сидел тысячелетия назад. Но у темноты тоже есть свой цвет – черный. И этот последний цвет тоже исчез, ведь он уже не видел ничего… Потом его оставил слух. Сначала он перестал слышать шум волн, а вскоре и саму тишину… Исчезли образы, хранившиеся в памяти, не стало прошлого, и чувство времени ушло навсегда.
В конце было слово. Нежный голос Орит прошептал в пустоте: «Если жизнь прожита не напрасно, то смерть легка и прекрасна. Ты спас любимую, отомстил злодею. Стал легендой. Чего еще желать, о чем мечтать? Пора уходить… Vale, медвежонок!»
Он провалился в блаженное небытие.
E
PILOG
И вдруг. Нигде. Из ничего. Появилась первая песчинка света. Вторая. Потом их стало много. Бесконечно много. Из них соткался луч, широкий, как от маяка. И потянулся он к этому лучу. И увидел свои руки. Сначала призрачными. Полупрозрачными. Постепенно стали они наливаться цветом, обретать вес и форму. Но не хватало у него сил подняться. Тогда в луче появилась рука, тянущаяся навстречу. И подхватила его нечеловеческая сила и выдернула из пучины небытия… И предстал он пред Господом. И спросил Господь почему-то женским голосом:
– Как вы себя чувствуете?
Он сидел в ярко освещенной арке акведука и дико озирался. Перед ним стояла женщина лет сорока и терпеливо дожидалась, когда он придет в себя.
– Как вы себя чувствуете? – озабоченно повторила она.
Тогда Урсус остановил взгляд на незнакомке и сипло подал голос:
– Кто ты?
Женщина приветливо улыбнулась и ответила:
– Меня зовут Стейси. Я психолог международного центра паллиативной помощи «Фабиола». Вы понимаете, где находитесь?
Он снова принялся озираться, прикрываясь от света рукой, и явно был не готов ответить на этот простой вопрос.
– Давайте переместимся в более подходящее место, – предложила Стейси. – Вы можете идти?
Урсус кивнул и хотел было встать с места. Однако этот номер у него не удался, и он плюхнулся задом обратно в песок, изумившись своей слабости. Погодя он поднялся в несколько приемов, кряхтя и помогая себе руками. Как будто земное тяготение стало вдруг раза в два больше.
– Пойдемте к машине, – мягко сказала женщина и попыталась взять Антона Сергеевича под локоть, но тот выдернул руку и сам побрел навстречу слепящим фарам.
Они сели на заднее сиденье. Стейси кивнула водителю, и автомобиль тронулся с места.
Антон Сергеевич закрыл глаза и попытался вспомнить это состояние блаженного небытия, из которого его беспардонно выдернули, но у него ничего не получилось.
Скоро они выехали на дорогу освещенную фонарями, и женщина предположила:
– Вы, наверняка, голодны.
Он прислушался к себе и понял, что это чистая правда.
– Павлина бы целиком проглотил и кувшин фалернского следом.
Она сказала что-то водителю на иврите. Через пару минут автомобиль въехал на стоянку возле руин Древней Кесарии. Глядя на полуразвалившуюся крепостную стену и остатки сторожевых башен, Антон Сергеевич подумал с досадой: «Значит, чёрт возьми, вернулся…»
Когда он, утолив голод и жажду, откинулся на спинку стула, Стейси улыбнулась:
– Ну как. Вам уже легче?
– О да, милая. Этой снеди, конечно, далеко до той, которую подают рабам у доброго хозяина, но голод она все-таки утоляет… А вот вино – совсем дрянь! – Урсус толкнул пустую бутылку пальцем так, что она упала и покатилась к краю стола.
– Антон Сергеевич, что вы? – воскликнула Стейси. Она успела подхватить бутылку и поставила ее подальше от бывшего гладиатора. Стоявшая у стойки бара официантка подошла к их столику и подозрительно посмотрела на подгулявшего деда. Потом на иврите спросила о чем-то его спутницу. Стейси что-то ответила успокаивающим тоном, Антон Сергеевич различил лишь одно знакомое слово «хэшбон»16. Официантка кивнула и удалилась, прихватив бутылку от греха подальше.